Они брели медленно, чересчур медленно, то и дело останавливаясь передохнуть возле сосен, увязая в сугробах, становившихся с каждым шагом все рыхлее и выше. Невыносимая тяжесть пригибала Игната к земле, и мир вокруг вскоре слился в одну сплошную пелену из снега и мрака. Несколько раз они меняли направление, и тогда ветер то подстегивал их в спину, надувая тулупы парусами, будто поощрял двигаться в выбранном направлении; то наотмашь бил по лицу, и щеки горели от множественных ледяных укусов, но об обморожении Игнат больше не думал.
Смерть. Белая смерть окружала со всех сторон.
Силы покинули его, и новый порыв ветра сбил с ног с той же легкостью, с какой мальчишка сбивает прутом невесомые головки одуванчиков. Игнат попытался выставить руки, но те по локоть ушли в податливую плоть сугроба.
— Не могу, — только и сумел прохрипеть он. — Прости…
Собрав последние силы, Игнат все еще попытался бороться за жизнь. Он пополз по снегу, извиваясь, как придавленный сапогом червяк. В ушах раскатом звучал надсадный хохот вьюги — сегодня, так или иначе, смерть призовет их к себе.
Игнат подставил ветру свою израненную, больше не чувствительную к боли спину, крепко обхватил руками гладкий сосновый ствол. Снег давно замел все выступающие из земли корни, обломал нижние ветки, отполировав дерево до неестественной гладкости. Такими гладкими бывают только старые кости, долгое время пролежавшие под ветрами, стужей и летним зноем. Таким однажды станет и сам Игнат…
— Прощай, Марьяна, — прошептал он и прислонился к сосне щекой.
Сосна была холодной, выстуженной налипшим снегом, и вместо чешуек коры Игнат нащупал шершавую поверхность камня.
"Как странно", — подумал он и из последних сил поднял голову.
Ствол уходил вверх, высоко-высоко в ревущую мглу. И там, в вышине, переламывался надвое, склоняя над Игнатом круглую голову на тонкой железной шее. У основания шеи торчала покореженная жестянка, где желтой краской на белом фоне был нанесен ромб — знак главной дороги.
Тогда Игнат закричал — хрипло и почти беззвучно. Снег тотчас набился в рот и ноздри, но парень отплевывался и кричал снова. И замолчал только тогда, когда в глаза ему ударил ослепляющий свет, и что-то большое, тяжелое промчалось мимо, обдав Игната фонтаном снежного крошева. Протяжно заскрипели тормоза. Игнат снова попробовал закричать, но из ободранного горла выходило какие-то хрипы. И он только и мог, что слизывать с обветренных губ и глотать снег, ставший почему-то соленым.
— А теперь расскажите мне основательно и спокойно, как же вы в лесу-то оказались?
Коренастый, заросший черной бородой Витольд разлил по жестяным кружкам кипяток, бросил в каждую немного сухих листьев и ягод, и по зимовью поплыл запах душистого отвара. Игнат поставил кружку в колени — ослабевшие пальцы слушались плохо, голова казалась наполненной туманом и сыростью, а еще его немного подташнивало. Впервые в своей жизни Игнат мучился похмельем — Витольд влил в него полбутылки водки перед тем, как взяться за штопальную иглу.
— На совесть располосовали, — сказал мужик, внимательно осмотрев Игнатову рану. — Твое счастье, что кожу не чулком содрали. Подлатать можно. Ничего, выправишься. На своей свадьбе плясать будешь.
Игнат не ответил — его голосовые связки были сорваны, и поэтому он не кричал, когда боль пронзила его от лопаток до поясницы. Но уже потом, проспав более двенадцати часов и проснувшись с ноющим телом и тяжелой головой, Игнат порадовался вновь обретенной чувствительности — легкое обморожение щек и рук у него все же случилось, но отмирания тканей не произошло.
Отставив кружку с отваром, он незаметно завел руку за спину, пытаясь нащупать швы. И зашипел, когда новая болевая вспышка заставила его передумать и отдернуть пальцы.
— А вот хвататься не надо! — прикрикнула на него Марьяна, тоже отдохнувшая, разрумянившаяся от тепла. — Еще не хватало всякую гадость в рану занести. Здесь и так с антибиотиками туго.
— Что верно, то верно, — со вздохом подтвердил Витольд. — Не думал я, что брошенных в лесу ребятишек спасать придется.
Говорил он спокойно и размеренно, с едва уловимым пришептывающим акцентом, присущим всем выходцам с юго-запада. В маленькой и тесной зимовке он казался совершенным медведем, настоящим хозяином тайги. Только никакого хозяйства у Витольда не было, и быть не могло — был он пришлым, чужаком. Незваным гостем обосновался в заброшенной зимовке, подальше от людских глаз, в надежде поживиться зверьем. И не спрашивал разрешения у местных егерей, а попросту браконьерствовал. Только не много дичи удалось ему раздобыть в солоньских лесах.
— Пустые места, гибельные, — доверительно поделился он своими соображениями. — Даром, что зимовка брошена — вроде бы и деревни рядом, а никто тут давно не бывал. Нехорошее поговаривают…
— Здешние земли навью отравлены, — еле слышно прохрипел Игнат.
— Это какой такой навью? — удивился Витольд.
Марьяна махнула рукой.
— Глупости, — сердито бросила она. — Дурацкие сказки местных селян. Отговорки, чтобы низость свою прикрыть.
— Да ведь ты сама видела… — начал Игнат.
