Неживая вода полностью

Касьян сжал пальцы вокруг рукояти, его голова затряслась, как в припадке падучей.

— Отче наш небесный, — забормотал он. — Избави нас от лукавого… да прости нам грехи наши… — шагнул к Игнату. — Прости и ты …

— Да вы что? — закричал парень, и начал отступать. Ноги увязали в сугробах, под мехом парки ходили ледяные вихри. — Дядя Касьян! Я ведь вам крышу крыл! Я ведь вас с детства знаю! Да разве можно так?

— Нельзя, Игнатушка, — плаксиво заговорил мужик. — Никак нельзя… Только нам-то что делать, грешным? Коли уговор такой…

Игнат ткнулся плечом в чьи-то подставленные руки, дернулся и увидел рядом перекошенное лицо егеря Мирона.

— Грешные мы, Игнатушка, — прохрипел он, и рывком распахнул Игнатову парку. — А ты между нами праведник. Может, оттого тебя навь и присмотрела-то…

— Праведник ты, — эхом повторил Касьян, навалившись на парня сзади. — Добрая душа, чистая… а мы грешные, Игнатушка… Грешные. Грешные! Да только грешные, может, поболе твоего жить-то хотят!

С тяжким, болезненным треском разошлась ткань. Спину обожгло, будто укусом — это мертвая Званка обхватила его ледяными руками, поцеловала между лопаток.

"Вот ты и со мной теперь, — шепнул в уши бесплотный голос. — Со мной, и ныне, и присно, и во веки вечные…"

Кружится, кружится снежное веретено.

Белой нитью обматывает покореженные стволы сосен, накидывает аркан на кладбищенские кресты, тянет разом, будто выдергивает больной зуб. Из земли вырастают могильные курганы, снег плотным саваном укрывает двух потерянных в тайге людей.

Нет никаких дорог, никаких ориентиров — только неистово пляшущая, белоглазая вьюга. Вот она встряхивает седыми космами, заливисто смеется, и смех ее вплетается в звон подрагивающих на морозе серебряных бус. Хрустко ломаются сосновые ветки, их в щепы размалывают метельные жернова. И нет уже ни земли, ни неба. И никакого спасения тоже нет.

— Погибнем…

Страшное слово соскользнуло с губ, льдинкой пропало в белой кутерьме.

— Не говори так! — осиплый женский голос был едва различим в реве непогоды. — Не для того нас Господь помиловал, чтобы теперь на страшную смерть обрекать!

Игнат попытался приоткрыть глаза. Ресницы были тяжелыми, склеенными налипшим на них снегом. Инеем подернулись и брови, и волосы, и пушок вокруг рта. Но холода Игнат не чувствовал — тело опоясывал изнуряющий жар.

— Погибнем, Марьян, — повторил Игнат. — Одни мы…

Он заморгал снова, утер лицо дрожащей ладонью. В полумраке фигура девушки казалась темной, неживой, мокрые пряди выбивались из-под шерстяного платка.

— Да что ты заладил! — прикрикнула на него Марьяна. — Не для того я рубаху на бинты извела, чтоб погибнуть! — она смахнула с лица налипшие волосы. — Не накликай лихо-то!

— Да что тут кликать. Когда вокруг такая круговерть. Не замерзнем, так волки придут.

— Волки по норам попрятались, — сердито ответила Марьяна. — Ничего. Выдюжим.

Она остановилась, повернувшись к бьющему ветру спиной. Буран закручивал вокруг пушистые вихри, словно обмахивал песцовым хвостом. Игнат уткнулся в ее плечо носом, вдохнул запах овчинного тулупа. Ноги казались сделанными из поролона, подгибались под весом тела, ставшего вдруг тяжелым и неповоротливым.

— Плохо все, — прохрипел Игнат. — С пути сбились

— Вот уж нет! — упрямо отозвалась Марьяна. — Сам говорил, зарубки к дороге выведут. А я только что их приметила. Да вот на той сосне!

Она мотнула головой, и отяжелевшая коса змеей обвила плечи. Игнат хотел проследить за ее жестом, но снежные хлопья назойливо лезли в глаза. Медленно переставляя ноги и увязая в снежных заносах, Игнат доковылял до ближайшей сосны, привалился плечом к ее шершавому боку.

— Плохо, Игнат? — рядом в мельтешащей пелене всплыло встревоженное лицо Марьяны.

— Не знаю, — пробормотал он. — Не чую…

"Боженька любит юродивых да страдальцев", — вспомнились слова бабки Стеши.

Наверное, Игнат тоже находился на каком-то особом счету у Всевышнего: когда лезвие ножа прочертило вдоль позвоночника первую борозду, Бог накрыл парнишку своей широкой ладонью, погрузив в милостивую тьму и беспамятство. Тогда Игнату привиделось, что он умер, а душа камнем рухнула вниз, сквозь толщи тектонических плит. И жидкое пламя плясало на его боках, обгладывая кожу и мышцы, полируя кости до того ослепительного, белого цвета, который всегда ассоциируется с зимой и смертью.

Потом Игнат очнулся и сквозь белесую мглу различил сгорбленную фигуру Марьяны — она сидела в сугробе подле него, и дрожащими пальцами разрывала рубаху на полосы.

— Где… навь? — первым делом спросил тогда Игнат. — Ушла ли?

Распухший язык с трудом ворочался во рту.