— Ах, хотите знать, что я видела? — воскликнула девушка, сдвинув темные, почти сходящиеся на переносице брови. — Я видела, как солоньские мужики меня из-за стола волоком тащили! Видела, как бабы меня осматривали, будто кобылу на продажу! А тебя, Игнат, как поросенка освежевали! Только сами сбежали потом. Поняли, что грех на души приняли.
Ее глаза потемнели, сделались большими и влажными. Марьяна сцепила пальцы вокруг горячей кружки, словно не чувствовала жара.
— Не по своей воле они освежевали-то! — Игнат попытался выпрямиться, принять более удобное положение, но охнул — в позвоночник словно воткнули раскаленный прут.
— Не по своей, — повторил он. — Навь заставила.
— Да как ни назови, — зло выплюнула Марьяна. — Хоть навью, хоть душегубами, хоть самим дьяволом — суть от этого не изменится. Я не знаю, кто эти уроды, и откуда они появились, и куда ушли, но одно знаю точно — будет желание, найдется и на них управа. А если люди внутри с гнильцой, да натуру имеют лакейскую, то без разницы им, перед кем выслуживаться: перед чертями ли, перед бандитами… Такие только на фоне слабого и сильны. И только сила для них авторитет. А потому и бороться нужно их же методами — силой.
— Да куда вам бороться, — подал голос Витольд. — Вы для начала отогрейтесь да раны залечите. А ты, дочка, кружку-то отставь. Недолго ожог заработать.
Марьяна охнула, отдернула покрасневшие руки, будто только теперь почувствовала жжение, и принялась дуть на ладони.
— Все ты верно говоришь, — продолжил Витольд. — Не по-христиански с вами поступили. Не по-человечески. Но зла на них не держите, несчастные это люди. Они сами себе обуза и сами себя накажут. Вот только срок придет.
— Если б не вы, дядя Витольд, они бы и грех смертоубийства на себя приняли, — сказала Марьяна, и расплакалась снова.
— Главное, что мы живы теперь, — прошептал Игнат.
— Прости меня, — всхлипнула девушка, обтерла рукавом покрасневшие глаза. — Это из-за меня все случилось…
— Не Марьяна, так Ульяна, — повторил Игнат услышанные им ранее слова. — Не в Солони — так где-нибудь еще…
И нервно усмехнулся.
Она была права. Тот знакомый Игнату мир, где были добрые и отзывчивые люди, остался далеко позади. Раскрошился в мелкую труху, стал прахом, как давно умершая подруга. Тот мир остался погребен под слоем снега, и страха, и разочарования от предательства близких — и возвращаться туда у Игната не было ни сил, ни желания.
— Жаль, что лекарств достойных здесь нет, — сказала Марьяна, утерев последние слезы и несколько раз шмыгнув припухшим носом. — Без лекарств будет плохо. В больницу нам надо, дядя Витольд. Далеко ли до города будет?
— Далековато, — ответил тот. — До ближайшей деревушки полдня ехать, это если по хорошей дороге. А по бездорожью, да сугробам…
Он с сомнением покачал головой.
— Да я в порядке, Марьян, — Игнат поймал ее встревоженный взгляд и попробовал улыбнуться. — Отлежусь немного, как новенький буду.
— Бог даст, метель утихнет, тогда и попробуем к людям выбраться, — поддакнул Витольд.
Но метель не утихала. В последующие несколько дней непогода разыгралась пуще прежнего: снеговая лавина накрыла тайгу, обернула зимовку пуховой шалью. Каждый раз Витольду приходилось расчищать выход, чтобы выбраться за дровами и хворостом, и по возвращению дверь снова оказывалась подперта наметенным сугробом. В еде пока недостатка не было, да еще пару раз удавалось подстрелить глухаря, но ни о соболях, ни о более крупной добыче речь не шла. Витольд ругался на родном языке и проклинал гибельные места.
Игнат чувствовал вину перед своим спасителем, главным образом из-за того, что в зимовке стало на два рта больше, ведь запасы Витольда явно не были рассчитаны на троих. Двигаться еще было трудно — спина казалась тяжелой, словно черепаший панцирь. Марьяна несколько раз в день обрабатывала раны спиртом и мазала какой-то мазью, оказавшейся в аптечке Витольда. Но каждый раз, делая перевязку, задумчиво хмурилась и на все расспросы Игната только отмахивалась.
На пятый день буря начала утихать, и Игнат упросил Витольда взять его с собой, проверить капканы.
— Не могу я сиднем сидеть, — пояснил парень. — С детства не приучен. Да и расхаживаться мне надо.
— Ты только аккуратнее, чтоб швы не разошлись, — наставляла Марьяна.
Игнат обещал быть осторожным.
После задымленной, по-черному топившейся избы, морозный воздух показался Игнату резким, пьянящим. Повсюду, насколько хватало глаз, простиралось белое безмолвие — переломанные бураном сосны обрядились в длинные снежные кафтаны, поземка кружилась, осыпая Игнатов тулуп меловой пудрой, и где-то в недосягаемой вышине, над поседевшим миром, медленно текла молочная река.
"Это особое, зимнее молоко, — подумал Игнат. — Молоко, разбавленное неживой водой. Выпьешь его — и твое сердце превратится в лед…"
Он сморгнул выступившие на глазах слезы, и заковылял к поджидающему его Витольду.
— Как ты, парень? — участливо спросил мужик.
— Жить буду, — криво улыбнулся Игнат.
