Внутренний дворик был невелик. С правой стороны Игнат заметил аккуратно сложенную поленницу. Слева — что-то вроде крытого ангара, перед которым валялись куски жестяной обшивки, мотки проволоки и прочие мелкие детали. Тонкие шнуры, протянутые от калитки, заиндевели на морозе, словно серебряные струны. Стоит их тронуть — и над тайгой польется музыкальный звон.
Марьяна тем временем подняла руку, чтобы постучать в дверь, но Витольд остановил ее словами:
— Не нужно. Она знает о нашем прибытии.
Дверь отворилась мягко и медленно, пропуская полоску тусклого света. К запахам дерева примешался запах теплого молока и сушеных трав, и это удивило Игната.
"Разве так должно пахнуть в мертвом доме Бабы Ёмы?" — подумал он.
Но вслед за Витольдом переступил порог, и увиденное заставило удивиться еще больше.
Внутри не было ни кипящих котлов, ни косматых паутин, ни сов, что таращили бы свои желтые глаза из затемненных углов колдовской хижины. На какое-то время Игнату показалось, что он вернулся в детство — такая же выбеленная аккуратная печь стояла в его собственном доме, и был стол на резных ножках, а на столе — блюдо с только что испеченным пирогом и крынкой топленого молока. Развешенные под потолком сухие пучки трав также были Игнату знакомы — недаром его бабка слыла "знающей" по всей Солони.
Но молодая женщина, сидящая на дубовой скамье, меньше всего походила на знахарку или ведьму. Хрустальный ангел — вот, что первым делом пришло Игнату на ум. Такими украшали макушки праздничных елей, что устанавливали в селах и деревнях посреди площади и вешали на них стеклянные шары и гирлянды, которые сияли во тьме, словно мириады крохотных солнц. И ведьма была невесомой, светлой и прозрачной, так что, казалось, тронь ее неосторожно — и она тут же рассыплется на тысячу сверкающих осколков.
— Добро пожаловать, гости дорогие! — нараспев произнесла она с характерным акцентом, присущим всем коренным северянам.
— Спасибо за прием, — отозвался Витольд и слегка поклонился. — Не побеспокоили бы, кабы не нужда.
— Ко мне с нуждой и приходят, — мягко произнесла ведьма, и повернула к Игнату красивое светлое лицо. — Быстро ли добрались? Не испугали вас мои стражи верные?
"Стражи… это она о мертвых волках", — догадался Игнат, а вслух сказал:
— Не испугали. Не мужское это дело — мертвых бояться.
Ведьма хрустально зазвенела, засмеялась, отчего на ее щеках появились ямочки. Отбросила назад разметавшиеся по плечам светлые и легкие, как лен, волосы.
— Верно ты говоришь, — согласилась она. — Глупо тому мертвых бояться, за кем мертвые по пятам следуют.
Игнату вдруг показалось, что свет в избушке померк. Стены задрожали и стали зыбкими, текучими, как водяной поток. Поплыло и лицо ведьмы: ее белые волосы подернулись позолотой, скрутились в пшеничные жгуты.
— Откуда знаешь? — хрипло спросил Игнат.
— Чтобы знать, не нужны ни глаза, ни окна, — отозвалась ведьма, и голос ее донесся будто бы через многие слои воды и тумана. — К частоколу вы подошли вчетвером, но в калитку вошло только трое: а все потому, что волчьи головы мой двор от мертвых охраняют. Вот и навка твоя снаружи осталась, — ведьма наклонилась вперед и дотронулась до Игнатовой руки, будто обожгла каленым железом. — Ждет она тебя, мой болезный. Как верная собачонка, ждет.
Горе похоже на океанскую волну: накатывает неожиданно, разбивает в щепки привычные устои и пустые надежды, опутывает водорослями, а когда легкие наполняются соленой водой, то человек цепенеет, камнем идет на дно. Потом наступает отлив, будто само время откатывается вспять. И кажется тогда, что ничего не случилось…
…Званка сидела на обочине дороги и плакала, придерживая разорванный свитер тонкими покрасневшими пальчиками.
Не слушая больше ни предупреждающих криков бабки Стеши, ни ругань Касьяна, Игнат бежал к девочке по обледенелой дороге, и в голове стучала только одна мысль: "Жива… жива…"
Она подняла на него заплаканные глаза, ставшие от слез еще голубее, шмыгнула покрасневшим носом.
— Я разбила коленку…
Игнат остановился, словно налетел на невидимую преграду. С шумом втянул в легкие воздух, наполненный запахами нагретого металла и гари, и спросил растерянно и глупо:
— Больно?
Она улыбнулась — привычной, немного снисходительной полуулыбкой, утерла рукавом измазанное слезами и сажей лицо.
— Немного… — потом вздохнула и попросила робко, будто боясь услышать от Игната отказ:
— Пойдем домой, Игнаша? Зябко мне… пойдем, а?
Он помог девочке подняться, и старался не смотреть туда, где в прорехи свитера белело ее голое тело. Званка одернула подол до середины бедер, подобрала с земли и натянула окончательно порвавшиеся пимы, вздохнула — до весенней ярмарки было далеко, а другой обуви у нее не было. Но это казалось совершенной мелочью по сравнению с главным — Званка осталась жива.
Она прихрамывала и опиралась на плечо Игната, и то и дело поправляла сползающий с плеча разодранный свитер. Мальчик и хотел, и боялся спросить, что произошло с ней в эти страшные часы, пока она находилась в лапах нави. А сама Званка не спешила раскрывать перед ним душу — всему свое время.
