Пирожница опешила и сразу же отпустила Игната. А он, почуяв свободу, рванулся с места, теперь уже без стеснения распихивая толпу локтями и продолжая выкрикивать:
— Держите вора! Вон тот, рыжий!
Мальчишка вильнул в сторону и припустил пуще прежнего, словно донесшийся до него крик хворостиной стегнул промеж лопаток. Еще немного — и пропадет, скроется в разбитом здании вокзала. А оттуда — через черный ход. Затеряется в городской суматохе или дернет к западу, нырнет в густую еловую посадку и навсегда унесет с собой ту страшную тайну, ради которой Игнат муки терпел, и душу нечистому продал, и предал верную свою Марьяну…
От отчаяния и злости на глазах выступили слезы. Игнат сжал кулаки, всей душой призывая на помощь могущественную, но темную силу, которой добровольно доверился в обмен на возможность прикоснуться к зловещей тайне. И сила откликнулась.
Наперерез мальчишке выступил сурового вида мужик в спецовке станционного смотрителя, растопырил руки, и беглец по инерции влетел в него, как плотва в расставленные сети. Забился в крепких объятиях, заголосил пронзительно:
— Дяденька! Ни в чем я не виноват, дяденька!
— Разбере-емся! — густо протянул смотритель и сощурил глаза.
Мальчик проследил за его взглядом, заметил приближающегося Игната и заревел в голос.
— Ну, будет! — мужик встряхнул его за ворот, как нашкодившего щенка. И сердце Игната, все еще тревожно колотящееся в груди, сжалось.
— Да пусти… чего уж там, — примирительно проговорил Игнат.
Смотритель хмыкнул в усы и ответил без злобы, но со знанием дела:
— Обыскать его надо, воришку. А потом в полицейский участок. И пусть там разбираются, кто таков и чего у добрых людей еще украл.
— Не вор я, дяденька! Ей богу не вор! — заревел Сенька.
— Там разберутся! — прикрикнул на него смотритель. — Знаю я вас, баламутов этаких! Чуть ли не каждый день поштучно на вокзале отлавливаю!
Он снова тряхнул парнишку, и Игнату вдруг стало совестно.
— Да я сам разберусь, правда. Может, и не он украл…
Смотритель некоторое время пялился на Игната, сдвинув щетинистые брови, потом сплюнул сквозь зубы и проворчал:
— Так сначала и разберись, вор это или не вор, чтобы добрых людей в заблуждение не вводить! А тебя, — он погрозил мальчишке темным от табака пальцем, — я еще раз здесь увижу, так метлой по спине отделаю, что надолго дорогу забудешь!
Встряхнув Сеньку в последний раз для острастки, смотритель разжал хватку, подобрал метлу и побрел прочь, все еще недовольно бурча под нос.
— Не вор я, дяденька пан! — в отчаянье повторил мальчик и протяжно шмыгнул носом. — Ты ведь мне сам за часы заплатил! Нешто теперь на попятную?
Он поднял чумазое лицо, по которому уже проредили дорожки слезы. На душе Игната снова заскребла совесть, и он попробовал улыбнуться примирительно и мягко.
— Успокойся, — потрепал Сеньку по рыжим вихрам. — Денег я у тебя не отберу. Заработал — владей.
— Как же, — проворчал мальчик. — Так мне батя их и отдаст. Поди, на брагу все спустит.
Он снова шмыгнул носом и утерся рукавом. Игнат с любопытством и жалостью вгляделся в его лицо — конопатое, не по годам серьезное. Такие лица он встречал в интернате. Рано повзрослевшие, эти дети уже были сиротами, даже имея живых родителей — те или спились, или отбывали наказания на каторге, или же вовсе отреклись от собственных отпрысков, как от ненужной обузы. И оттого доля таких детей была не менее горька, чем у полных сирот, вроде самого Игната. И оттого он снова протянул руку, чтобы ободряюще потрепать мальчишку по плечу.
— Так отведи меня к бате, — предложил Игнат. — Я сам с ним поговорю. Очень уж мне часы твои понравились. Я бы еще диковинок прикупил, если имеются.
Сенька недоверчиво поглядел исподлобья, словно проверяя, не врет ли этот странный молодой пан? Потом ответил:
— Да этого добра у нас навалом. Только расходится плохо. Уж больно затейливые штучки. А ты перепродавать, чай, возьмешься?
— Может, и возьмусь, — усмехнулся Игнат и протянул мальчику ладонь. — Если с батей договоримся. Так по рукам?
Сенька сопел, думал.
— Ты только вором меня не кличь больше, — буркнул он, не торопясь пожимать протянутую руку. — Я в жизни своей ничего не украл! Слышишь, пан? Не украл и не собираюсь!
Он вскинул подбородок, и теперь уже совершенно сухими глазами с вызовом глядел прямо в лихорадочно блестящие глаза Игната. Тот ждал, не опуская руки, и чувствовал невольное уважение к этому маленькому, рано повзрослевшему мужичку, а потому сказал серьезно и искренно:
— Прости меня, Сень. Виноват. Не буду больше на тебя поклеп возводить. Веришь?
Сенька вздохнул, а потом лицо его разгладилось, в уголках губ появились ямочки.
— Ладно уж, — проворчал он, будто нехотя. — Верю.
И только потом неторопливо, по-взрослому пожал протянутую ладонь.
По дороге они разговорились.
