Сенька жил с отцом недалеко от станции, и время от времени бегал сюда продавать "затейливый штучки", как он сам называл привезенный отцом товар. Откуда они появлялись и что собой представляли вообще — мальчик не знал, только рассказывал, что в основном это были колбочки, подсвечники и часики "блестючие, как у тебя, пан". Именно их с наибольшим удовольствием разбирали заезжие гости, а прочее добро и вовсе спросом не пользовалось, так и лежало на заднем дворе грудой ненужного хлама.
— Так откуда, говоришь, их отец привозит? — с нескрываемым любопытством переспросил Игнат.
Сенька пожал острыми плечами.
— Чего не знаю, того не знаю, дяденька. Он мне не говорит, только уезжает далеко на север — каждую весну, когда снега сойдут. Бывает, по несколько месяцев пропадает. А потом приедет, покрутится и снова в путь. Это хорошо, если по приезду пьянствовать не начнет. А когда начнет… хоть святых выноси.
Сенька махнул чумазой ладошкой, будто говоря: "Чего уж там. Дело привычное".
— Что ж его мамка твоя не осадит? — спросил Игнат.
Он вспомнил, как бабка Агафья лупила рушником пьяного Ермолу, вспомнил своих земляков, и невесело усмехнулся. Спина тотчас отозвалась саднящей болью — не забыть об этом теперь, навсегда с Игнатом печать человеческой подлости.
— А нет у меня никакой мамки, — простодушно ответил Сенька, и пояснил. — Померла от болезни.
Болью кольнуло снова — на этот раз сердце.
"А ведь я так и не навестил родительские могилы, — подумал Игнат. — Навещу ли когда?"
А вслух сказал:
— Прости…
— Ничего, — с деланным равнодушием отозвался мальчик. — Давно это случилось. Тогда батя и выпивать начал. Жениться ему надо было, — тут Сенька вздохнул и покачал вихрастой головой. — Не женился. Да что теперь рассуждать…
"Я своих родителей и вовсе не помню, — подумал про себя Игнат. — Как тяжело…"
Показалось, что мальчик отвернулся — смахнуть непрошенную слезу. Защипало и у Игната в глазах, а потому он поспешил сменить тему:
— Так кто же за тобой присматривает, пока отца нет?
— Тетка Вилена присматривает, соседка, — с неохотой отозвался Сенька. — А лучше бы никто не присматривал. Я и сам уже взрослый, могу и кашу приготовить, и дров нарубить.
— Обижает она тебя?
Сенька снова пожал плечами.
— Что ей до меня? Одно слово — не родной, у самой трое, мал мала меньше. Так-то она меня и кормит, и много работы не задает. Только иногда Горским отродьем кличет. Да я не обижаюсь. Слово-то не обидное. Чуешь, как звучит? — мальчик прицокнул языком, пробуя слово на вкус. — От-рода. Род это мой — Горские мы. Так чего обижаться? Верно?
— Верно, — с улыбкой согласился Игнат.
Они подошли к полуразваленной хибаре. Болтающаяся на одной петле калитка старчески вздохнула и нижним краем прочертила в земле глубокую борозду. Сенька на правах хозяина первым вошел на захламленный двор, пнул подкатившуюся под ноги бутылку и виновато посмотрел на Игната.
— Пьет все… Уже и не лезет, а все пьет… — он поморгал рыжими ресницами и попросил:
— Ты уж, дяденька пан, его сильно не бей, ладно?
— С чего мне его бить? — удивился Игнат.
Сенька ухмыльнулся и пояснил:
— Хороший тумак только на пользу будет. Так тетка Вилена говорит.
На это Игнат не нашелся, что ответить, и проследовал за мальчиком к дому.
Из сеней дохнуло крепким сивушным запахом, прелью и табаком. Игнат закрылся рукавом, но поймал на себе серьезный взгляд Сеньки и опустил руку — мальчика обижать не хотелось.
— Сень-ка-аа!
Хриплый окрик, будто рев потревоженного в берлоге медведя, вспорол сонную тишину дома. Мальчик поежился, поднял худые плечи, и Игнат почему-то поежился тоже, словно был повинен во всех бедах этого паренька.
— Не бойся, — твердо сказал он и ободряюще потрепал Сеньку по макушке. — В обиду тебя не дам.
Мальчик слабо кивнул, но промолчал. Толкнул рассохшуюся дверь со следами белой, давно облупившейся краски, и Игнату захотелось прикрыться рукавом снова: запах перегара валил с ног.
— Сенька! Не чуешь, что зову?
Пересыпая слова крепкой деревенской руганью, с засаленной скамьи начал подниматься рыжий и тощий мужик. Не устояв на шатких ногах, он ухватился немытой серой лапой за колченогий стол, и тот пошатнулся тоже. На пол полетели пустые стаканы и бутылки, соскользнула к краю, но чудом удержалась тарелка с остатками пиршества — селедки и репчатого лука. Мужик выругался снова и сощурил воспаленные глаза, разглядывая вошедших.
— Где тебя черти носили? — пробормотал он, икнул.
Мальчик набычился и буркнул под нос:
— Вот. Пана тебе привел. Говорить с тобой хочет, а ты пьяный…
— Какого такого… пана, — мужик с трудом ворочал языком, и в голосе его слышалась неприкрытая агрессия. — Пусть убирается к черту! Я сам себе пан!
Он попытался подбочениться, но не удержался и повалился грудью на стол. Балансирующая на самом краю тарелка сверзилась вниз, разлетелась на глиняные осколки. Мужик снова забормотал под нос ругательства, проклиная и собственного сына, и пришлого пана, и все человечество до прародителя Адама.
Этого уже Игнат не мог стерпеть никак.
Сжав внушительные кулаки, он хмуро произнес:
