Игнат не спорил: солоньцам виднее, да и не впервой. А к слухам он уже привык. Не далее как утром между собой говорили деревенские бабы, мол, своими глазами видели, как прошлой ночью во дворе Игнат через воткнутый в землю нож перекинулся и волколаком в тайгу убежал.
– Чистые христианские души ищет для хозяев своих, чертей, – громким шепотом сообщала бабка Агафья, но так, чтобы и Игнат слышал. И косилась на него укоризненно. Но Игнат молчал. То, что его колдуном и оборотнем ославили, – только на руку. Раз боятся, то и стороной обходить будут.
Костры раскладывали на опушке леса, на склоне холма – отсюда деревня как на ладони, а до леса почти верста. Сигнал будет хорошо виден. На верхушку костра-«хатки» бросали резину и промасленную ветошь. Дым повалил густой, черный. И так не вовремя вспомнился пожар на заброшенной базе и безголовое, булькающее свежей кровью тело Эрнеста.
«На моей совести уже есть одна загубленная жизнь, – мрачно подумал Игнат. – Так что мне терять?»
– Ну, парень, теперь жди, – глухо проговорил Касьян.
Приставив ладонь козырьком, он вгляделся в даль, где над острыми маковками сосен медленно тек серый и густой облачный кисель.
– Главное, чтоб дожди не зарядили. Сырость-то навьи не жалуют.
– А разве мы не останемся за костром следить? – спросил Игнат.
– Тебе надо – ты и оставайся, – огрызнулся Егор.
– Чай, не сигнал бедствия подаем, – махнул рукой Касьян. – Потухнет – так дым какое-то время еще валить будет. Только и нужно, что пару раз на дню наведываться да новые ветки и ветошь подбрасывать. Вот и вся недолга.
Завершив дело, мужики побрели обратно в деревню. Игнат еще какое-то время смотрел, как сгорбленные фигуры ползут по откосу холма – чем дальше они удалялись, тем больше теряли человеческие очертания, и вскоре начало казаться, будто это ползет по склону пара жуков-мертвеглавцев.
«Не осталось в мире людей-то, – с отвращением подумал Игнат. – Одна нечисть да ползучие гады».
Он принялся спускаться с холма, но, погруженный в задумчивость, не заметил, как ноги понесли его не в деревню, а к солоньскому кладбищу. И очнулся лишь, когда по голенищам сапог начали стегать ветки можжевельника, а впереди замаячили покосившиеся кресты. Игнат сбавил шаг, оглянулся по сторонам, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Но страх не пришел.
«Да уж навидался такого, – подумал он, – ни мертвецов, ни бесов не забоюсь теперь. А лживым моим землякам не нави – меня бояться надо».
Игнат продолжил путь знакомой тропой. Вот обломанный можжевеловый куст. Вот колючий боярышник – высохшие ягоды застыли на ветвях кровавыми слезами. Вот раздутый от влаги деревянный крест и керамический портрет на нем. Глазурь все-таки осыпалась с одного края, и теперь казалось, будто в голове девочки зияет рана.
Игнат вздохнул тяжко, просипел:
– Ну, вот и свиделись снова.
И снял шапку.
Званка молчала. По-прежнему печально усмехалась треснувшим ртом. Откроет его чуть шире – и полезут из него жуки и безглазые черви…
– Добыл я мертвую воду-то, – продолжил Игнат. – Да только что с ней делать – не знаю. Вот и ты молчишь…
Молчала. Недвижно глядела в пустоту выцветшими глазами – ни живая, ни мертвая. Просто портрет на керамике, просто вытертая глазурь. Игнат отвернулся, сморгнул отяжелевшими ресницами, сказал:
– Кого воскрешать-то? Ты теперь только истлевшие кости. Не поднять их, не вдохнуть душу. Да и вернется ли душа? Вот в чем вопрос. Видел я зародышей нави, видел и саму навь, видел болотниц. Не было в них души. Лишь пустота да тьма. Одним словом – нежить. Не хочу, чтобы и ты такой вернулась. Спи лучше вечным сном.
Лес по-прежнему хранил молчание. Призрачный вздох не тронул верхушки деревьев, не замаячила среди черных крестов призрачная Званкина фигура. Да и была ли она?
– Видать, правду люди говорят, – сказал Игнат. – От мертвой воды неупокоенные души покой находят. Тебе, мертвой, я покой принес. А себя, живого, его лишил, – подумал, усмехнулся горько: – Да живого ли? Я ведь и беды, и воды хлебнул полными горстями. Да не той воды, что жажду утоляет и к жизни возвращает. Не живой. Отравленной. И душа моя теперь – не живая, отравленная. И нет мне ни прощения, ни искупления, да придется привыкать. Вижу, и с отравленными душами на свете живут.
Игнат поклонился могиле, выпрямился, нахлобучил шапку на встрепанные кудри.
– Ну, так спи спокойно. И прощай. Теперь уже навсегда.
И пошел прочь. Лишь вздрогнул, когда за спиной треснула сухая ветка. Но Игнат не обернулся. Был у него еще один разговор – с бабкой Стешей.
Ее могила сохранилась куда лучше Званкиной. Крест полачен, у подножия – искусственные белые лилии.
«Отдают дань благодарности своей спасительнице, – зло подумал Игнат. – Ухаживают… Не то что за покойной дочерью солоньского пьяницы».
И вспомнился почему-то Сенька. В отцовском облезшем тулупе, в грязной кепчонке и глаза – вполлица, серьезные, печальные. Прощался с отцом – будто знал, что не вернется тот никогда, и до конца дней своих останется жить Сенька у тетки Вилены – рубить дрова, мыть полы да менять подгузники меньшим, а вместо благодарности подзатыльники получать.
