В комнате был беспорядок: среди валяющихся на полу вещей лежали книги по медицине. Шкаф, где Марьяна хранила лекарства, оказался открытым, и на полках поблескивали осколки стекла. Искали здесь что-то? Или крушили все, что попадется под руку в слепой жажде разрушения?
Снова чиркнул спичкой. Мыском пимы пошевелил осколки, отодвинул одну из упавших диванных подушек. Под ней валялась скомканная вышивка. Трепещущий огонек высветил лазоревые перья и белое лицо с черными дырами глаз.
«Хочешь, подарю?» – будто наяву пронесся в воздухе Марьянин шепот.
Игнат вздрогнул и выронил спичку. Оранжево подмигнул огонек, и вышивка затлела по краю. Не спалить бы хату.
Он хотел было затоптать огонек, но передумал.
«Марьяна же старалась…» – промелькнула мысль.
Поэтому Игнат рывком поднял вышивку и, послюнив пальцы, прижал тлеющую канву. Грудь птицы колыхнулась, словно от глубокого вздоха. Крылья дрогнули: вот сейчас взмахнет ими – и польется из-под правого крыла вода живая, а из-под левого – вода мертвая. Но не та, перламутровая, что нес Игнат в склянке, а черная и пузырящаяся, как кровь умирающего Эрнеста.
– Долго ты тайну хранила, – сказал Игнат птице. – Побереги же еще немного.
Он вынул из кармана колбу и, не глядя, завернул в вышивку. На ощупь двинулся к дивану, отодвинул оставшиеся подушки и сунул колбу между сиденьем и спинкой. Что-то подсказывало Игнату, что в пустующий дом не сунется ни навь, ни люди.
Вздохнув и в последний раз чиркнув спичкой, Игнат шагнул к выходу. На пороге остановился и через плечо бросил последний взгляд на царящий в избе беспорядок. Между лопатками, по иссеченной шрамами коже, растекся холод.
– Прости меня, Марьяна, – прошептал он. – Прости, что предал. Теперь вину искуплю: отомщу и за тебя, и за Званку. Только для мести сила нужна. А где ее взять? Только у нави и остается.
Загасил спичку и вышел в утреннюю стынь. В спину ему все несся тоскливый собачий плач.
Первой Игната увидела его соседка Рада.
Она вышла во двор с тазом в руках и направилась к развешенному по веревкам белью, но замерла, побелев, как одна из подмерзших за ночь наволочек. Подбородок Рады затрясся, а глаза стали совсем пустыми и напомнили Игнату безжизненный взгляд нави.
Он глянул на нее исподлобья, крякнул и опустил топор. Лезвие расщепило полено надвое и с хрустом вошло в колоду. Следом раздался глухой стук – это жестяной таз для белья выпал из рук соседки и стукнулся о присыпанную гравием дорожку. Прикрыв ладонью рот, Рада начала отступать медленно, не сводя с Игната испуганных глаз, – так отступают от внезапно встретившегося в лесу хищника.
«Я и есть хищник, – подумал Игнат. – Пришел день гнева моего, и кто сможет устоять?»
Он усмехнулся про себя и наклонился подобрать наколотые для растопки чурочки. Воспользовавшись моментом, тетка Рада метнулась в избу. Лязгнул, захлопываясь, железный засов. Колыхнулась на окне полинявшая занавеска – хозяева поспешно закрывали двери и окна от непрошеного гостя. Так, наверное, пять лет назад закрывались они от нави, да только не убереглись. Не уберегутся и теперь.
Пригревшись у затопленной печи, Игнат уснул и проспал несколько часов. Приснилась ему Марьяна – но не та, что уезжала, зареванная, в далекую Новую Плиску, и не та, что явилась из болот, скрученная из коряг и глины. Это была та Марьяна, которая впервые встретила Игната на пороге своего дома: строгая, насмешливая. Она теребила черную косу и улыбалась загадочно, словно ей были изначально известны все тайны, за которыми гонялся Игнат и ради которых оставил ее.
«Прости», – хотел было сказать он.
Но губы будто приросли друг к другу, слова жгли горло и не находили выхода. Игнат пробовал пошевелиться: мышцы окостенели, как у мертвеца. Сделав над собой усилие, он рванулся и проснулся. Сердце отстукивало рваный ритм, в легких саднило. Игнат поднялся с кровати, пошаркал к рукомойнику, зачерпнул в горсти стоялой воды – от нее шел запах ржавчины и затхлости, но Игнат не побрезговал, окунул в ладони лицо, и сразу полегчало. Он по привычке хотел пощупать узелок с заветной колбой, но вспомнил, что спрятал ее в пустующем доме лекарницы. Оттого, видать, она и приснилась.
В тот же миг в дверь кто-то осторожно постучал.
Игнат на цыпочках прошел в сени и замер, прислушиваясь. Снаружи слышалось хриплое сопение и переругивание мужиков.
– Вроде подошел кто-то. – Игнату почудился слегка простуженный голос дядьки Касьяна. – Ну, сейчас проверим, что там за щучий потрох поселился.
– Тише! Чего ругаешься? – зашипел второй, и он вполне мог принадлежать Егору. – Услышит!
– Так что с того? – огрызнулся первый. – Не черт ведь, чтоб бояться.
– Черт не черт, а Рада сказала – страшный стал, заросший, как леший. Смотрит недобро. Думала, с топором к ней кинется, зарубит. Надо было его тогда в лесу-то ножиком…
