– Четыре года, – она печально улыбнулась. – Это было познавательно. Я вызвалась в самом начале войны, потому что очень хотела быть полезной.
– Что сказали твои родители? – спросила Хейзел. – Мои не были в восторге от того, что я уехала.
Колетт колебалась. Люди часто меняли свое отношение после того, как узнавали ее историю.
«Доверься Хейзел», – сказала я.
– Мои родители мертвы, как и вся моя семья, – просто сказала Колетт. – Я вызвалась добровольцем почти сразу, как немцы сожгли мой город.
Хейзел чуть не поперхнулась. Ее поразило, как спокойно девушка говорила о своем тяжелом прошлом.
– Если твой город уничтожили в самом начале войны…
– Все верно.
Не француженка. Бельгийка. Еще больше шрамов. Большая часть Бельгии пала под напором немецкой армии в августе 1914 года. Люди называли это Изнасилованием Бельгии. Истории об изнасилованных женщинах, распятых детях, прибитым к дверям, казненных стариках…
У Хейзел перехватило дыхание.
– Мне так жаль!
Колетт выглядела озадаченной.
– Знаешь, быть бельгийкой не так плохо.
Хейзел покраснела.
– Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что бельгийцы ужасно пострадали!
Колетт не понимала, почему рассказывает этой английской девушке о себе так много.
– Мой отец, мой брат, два дяди. Мой кузен и множество друзей. Все мертвы. А мой дом разрушен.
– О, нет, – Хейзел представила собственного отца и мальчишек из Поплара. Даже Джеймса. По ее щекам побежали слезы. – Прости, я такая идиотка, – она вытерла глаза. – Годами я слышала истории про зверства, творящиеся в Бельгии, и про необходимость помогать беженцам, но…
– Но они не казались тебе реальными?
Хейзел опустила голову.
– Думаю, нет. Как называется твой город?
– Динан. По крайней мере то, что от него осталось.
– Как ты выжила? – спросила Хейзел.
Колетт замешкалась. Первая трещина в ее непробиваемом спокойствии. Она видела, что Хейзел искренне ей сочувствует.
– Я спряталась, – сказала она. – Пока тех, кто мне дорог, убивали прямо на улицах.
В ее голосе слышалось горе, вперемешку с тяжелым чувством вины.
– Я уверена: твои близкие хотели, чтобы ты спряталась, – сказала Хейзел.
Колетт проживала эти воспоминания тысячи раз, но услышав слова Хейзел, у нее перед глазами снова встал ее отец, брат, кузен и дяди. И Стефан.
Когда их взгляды встретились, Хейзел увидела в глазах Колетт благодарный блеск.
– Где теперь твой дом?
– Я живу у тети, в Париже, – объяснила Колетт. – Сестра моей мамы. Она приютила меня, когда мне некуда было пойти. Потом я присоединилась к Юношеской христианской организации, чтобы не быть для нее обузой. Но нам пора идти, – она поднялась на ноги. – Я представилась не для того, чтобы рассказывать свою грустную историю.
– Все в порядке, – заверила ее Хейзел.
– Я хотела попросить тебя мне аккомпанировать, – продолжила девушка. – Я певица или, по крайней мере, так говорю сама себе. Я надеялась, мы сможем порепетировать. Ночью, когда погасят свет.
– А мы не разбудим миссис Дэвис и мисс Рутгерс?
Колетт рассмеялась.
– Не думаю. Мы будем репетировать очень тихо, а они спят с ватными затычками в ушах и к тому же храпят так громко, что наверняка проспят бомбежку. Встретимся завтра вечером?
Хейзел кивнула.
– Буду ждать с нетерпением.
Прозвучала утренняя побудка.
– Кто-нибудь, стукните по этому будильнику, – простонал солдат из пятнадцатого полка.
– Ты хотел сказать «придушите этого горниста», – ответил кто-то с другого конца комнаты.
Обри открыл глаза и тут же зажмурился. Все еще было темно. Разве они не только что приехали? Он отвернулся к стене, демонстрируя свою спину, в качестве комментария по поводу происходящего.
Кто-то зажег фонарь. Его товарищи сели на своих койках и потянулись. Назойливый горн никак не умолкал, поэтому Обри повернулся обратно и прислушался.
«Послушай, – сказал я ему. – Что, если перевернуть мелодию побудки с ног на голову?»
Как?
«В минорный тон».
Он начал напевать себе под нос.
«Вот так. Звучит совершенно иначе. Теперь добавь немного свинга».
Он замедлил темп и добавил ритмичности.
«О-о. Это уже что-то. А ты хорош в этом».
– Вытряхивай свои ленивые кости из кровати, Об, – сказал его друг Джоуи Райс. – Или капитан Фиш придет сюда и сделает это сам.
Обри выскользнул из кровати и надел сапоги.
– Джоуи, – позвал он. – А где твой рожок?
Джоуи Райс достал из кармана мундштучную трубку от корнета и помахал ею.
– Прямо здесь.
Обычно он шутливо изображал побудочный горн. Без основной трубки мундштук издавал неприятный, металлический звук.
– Боже, у меня язык отвалится, – сказал Джоуи. – Слишком рано, чтобы играть.
– В этом-то и смысл побудки,
– Сыграй то же самое, но в миноре, – сказал Обри. – И понизь тональность.
Джоуи Райс последовал его указаниям. Получилась немного пугающая мелодия.
– А теперь помедленнее, – продолжил Обри. – Потяни вторую ноту, словно скользишь по ней, и сделай акцент на следующие три ноты, поп-поп-поп, стаккато.
