– Не останавливайся.
Хейзел встрепенулась от неожиданности. Ножки скамейки скрипнули. Она не могла понять, чей это голос.
– Прости, – из тени вышел незнакомец. – Я не хотел тебя напугать.
Это был черный солдат, молодой и высокий.
– Я не испугалась, – сказала она. – Просто мне казалось, что я здесь одна.
– Ты англичанка, – с удивлением подметил он.
– А ты нет, – она протянула руку. – Я – Хейзел Виндикотт из Восточного Лондона.
Молодой человек пожал ей руку.
– Приятно познакомиться, мисс Виндикотт. Я – Обри Эдвардс, из Верхнего Манхэттена. И тебе точно не стоит бояться сцены.
Она улыбнулась.
– Ты очень добр.
Теперь, когда он вышел на островок солнечного света возле сцены, она смогла его рассмотреть. Он нес себя с солдатским достоинством, но без напряжения. Его глаза жадно смотрели на пианино.
– Ты играешь? – спросила она.
Он просиял.
– Да, – Обри начал медленно подходить к инструменту. – Я из музыкальной группы пятнадцатого пехотного полка.
– Как чудесно! – Хейзел хлопнула в ладоши. – Ваш концерт на прошлой неделе был просто потрясающим. Ваш звук! Невероятно! Солдаты только об этом и говорят.
– Что ж, стараемся вас развлекать, – он ухмыльнулся. – Днем мы потеем на строительстве железной дороги, а вечером – выступаем и репетируем. Солдат, состоящий в музыкальной группе, выполняет двойную работу, но я сам вызвался на эту службу.
– Пожалуйста, садись, – Хейзел указала на скамейку перед пианино. – Здешние инструменты знавали лучшие времена. Не представляю, сколько раз получится сыграть «Где-то там», прежде чем сломаются молоточки. И «Собачий вальс»! Примерно двадцать раз за день здесь играют «Собачий вальс».
Обри скользнул за клавиши и изучил их, быстро сыграв несколько гамм.
– Неплохо для пианино в военном лагере, – сказал он и сразу же сыграл «Собачий вальс».
Хейзел сложила руки на груди.
– Очень смешно.
– В хижине досуга для негров, в Лузитании, нет пианино, – сказал Обри. – Было когда-то, но его разбили.
Он начал наигрывать мелодию из романтической сонаты Бетховена, которую играла Хейзел, интуитивно подбирая ноты.
– Правильно?
Она кивнула.
– У тебя хороший слух.
– У меня еще много талантов.
Он набрал темп, добавляя между основными нотами короткие аккорды в нижней октаве и звонкие переливы в верхней. Постепенно он начал добавлять новую мелодию в басовом ключе, каждый раз, когда в скрипичном появлялась пауза.
Хейзел с восторгом наблюдала за ним.
– Что ты сейчас сделал?
Он удивленно поднял брови.
– Ты же сама все видела.
Она покачала головой.
– В смысле, ты делал это раньше? С сонатой «Pathétique»?
Обри поморщился.
– Это что, французский перевод слова «жалкий»?
Хейзел засмеялась.
– Не «жалкий». Трогательный. Грустный. То, что чувствуешь, когда скучаешь по любимым и близким людям.
– Понятно, – сказал он. – Нет, я никогда не играл «жалкую» сонату мистера Бетховена. Я просто исправил его ошибки.
Хейзел раскрыла рот от удивления.
– Его… что?
– Кому нужна грустная мелодия? У кого есть на это время?
Девушка села рядом и начала внимательно следить за его игрой. Поняв, что у него появился благодарный зритель, Обри окончательно разошелся. Хейзел сама была пианисткой, но даже она не смогла бы воспроизвести гибкость его пальцев и быстроту рук.
– Ты не Обри Эдвардс, – объявила она. – Ты – Скотт Джоплин. Король американского регтайма!
– Пффф, – фыркнул он. – Не обманывай себя. Я – Обри Эдвардс. Это Скотт Джоплин мечтает быть мной. Ну или мечтал бы, он ведь уже умер. И от этого он даже сильнее мечтает быть мной. Да вообще кем угодно из ныне живущих.
– Тогда, должно быть, ты – его реинкарнация, – сказала Хейзел. – Покажи еще раз, как ты это сделал.
– Ничего сложного, – ответил он. – Играешь свою мелодию, добавляешь аккорды, а остальное – ерунда, – его пальцы носились по клавишам. – Если бы я был реинкарнацией Джоплина, то мне пришлось бы очень быстро вырасти. Он умер прошлой весной, – юноша пожал плечами. – Но мама всегда говорила, что я с детства вел себя, как взрослый. Так что все может быть.
Хейзел засмеялась.
– Вы весьма своеобразный человек, мистер Эдвардс.
– Прошу, – сказал Обри. – Если хочешь со мной дружить, называй меня «Ваше величество». Я настаиваю.
Хейзел зашлась хохотом.
– Ты сказала, что я – король регтайма, – он поиграл бровями. – Но вообще-то, я – император джаза.
– Да ты шутник, – сказала Хейзел. – Я никогда не встречала никого подобного, Ваше величество.
Обри начал играть новую мелодию, не знакомую Хейзел.
– Нравится? – спросил он.
Она кивнула.
– Это «Мемфис-блюз».
– Ты его написал?
Обри засмеялся.
– Хотел бы я написать что-то подобное. Это работа джентльмена по имени Уильям Кристофер Хэнди. Он тоже из Гарлема.
– Гарлема?
– Это часть Верхнего Манхэттена, где я живу. Почти все черные ребята живут там.
Хейзел завороженно смотрела, как он играет. Его плавная, но подвижная манера поражала ее. Он перепрыгивал через фразы и рефрены. Как будто он понял, как построена музыка, и мог перестроить ее снова, но уже по своему усмотрению. Он не играл ее, а играл с ней.
– Мисс Виндикотт…
– Прошу, зови меня Хейзел.
