Он просыпался, засыпал, вспоминал. Каждый раз, когда он выныривал на поверхность, его пронизывала дрожь.
Взрывы снарядов стали слабее и реже.
Он ощущал тошнотворно сладкий запах от размозженной ноги.
Жужжали мухи.
Он всеми силами пытался что-то припомнить. Что это было?
Кто-нибудь придет. Жди. Держи раненую конечность приподнятой.
Ему было жарко. Холодно. Тело дрожало. Душа тоже. Иногда он был в собственном теле, иногда дрейфовал вне его. Остерегайся снайперов. Рука была липкая – он не мог вспомнить почему. Может, свалился с дерева? Он упал так быстро, так внезапно. И все же – казалось ему – падал очень долго, как бывает, когда споткнешься о камень на дороге.
Зубы стучали. Мозг горел огнем. А его дети пели. Три голоса. Мостик из звуков через ручей, бегущий из Рэкхэм-Вуд. Он снова видел перед собой этот ручей. Вода прозрачная, как слезы. Он слышал песенку девочек: «С пчелкой я росу впиваю, В чаще буквиц отдыхаю, Там я сплю под крики сов, крики сов, крики сов…»188 Но не мог перейти к ним, на ту сторону.
Он лежал в ложбине. У него не было голоса. Сквозь клочья дыма он смотрел в дыру неба, в глаз Бога, спокойный и немигающий.
В полевом лазарете ему сообщили, что у него размозжено тело. Медики диагностировали открытый оскольчатый перелом левого бедра и таза. Бедренная кость и таз были не просто сломаны – их раздробило на мелкие кусочки.
Он смотрел, как в лазарет бредут, шатаясь, раненые, сгорбленные под тяжестью шинелей и вещмешков. Некоторые все время падали. Другие три дня просидели в воде. Лица у них были белые, измученные, или одни глаза сверкали на лице, покрытом коркой глины. От большинства воняло – траншейная стопа. Те, кто еще кое-как держался на ногах, ходили взад-вперед, словно в трансе, и грязь, засохшая в щетине обросших лиц, придавала им сходство с ранеными зверями.
Его прооперировали. Такой тип ранения, положение пуль, их воздействие на бегущего человека – со всем этим медики были еще мало знакомы, но быстро наверстают. Расцветет производство инвалидных колясок, обеспечивая мобильность парализованному поколению.
Пули в ноге Персиваля Лукаса нашли и извлекли, на ногу приладили новую экспериментальную шину. Все это было пыткой, но он ничего не сказал, во всяком случае медсестре. Потом его перевели.
В головном госпитале другая медсестра объяснила, что его отправят в Лондон, как только организуют транспорт с вытяжением. Травмы таза осложняли дело. На фронт он больше не попадет. Это было очевидно даже ему. Но ни один врач не заговорил с ним о том, будет ли он когда-нибудь ходить.
Его стошнило на пол.
На больничной койке, под вытяжением, он сильнее ощущал беспокойство и одиночество, чем в яме среди дымящихся остатков Фрикурского леса. Раненый на соседней койке все время молчал и только смотрел в потолок – кататония. Перси видел, что у соседа пролежни, но санитаров, чтобы его переворачивать, не хватало, и пролежни мокли и смердели.
Перси поймал себя на том, что гадает о судьбе Виктора, солдата с изъязвленными ногами и одолженными портянками. Где он сейчас? Опять в окопе? Удалось ли ему обогнать пули?
Сам Перси побежал, когда прозвучал сигнал к атаке, и продолжал бежать. Все полчаса своей войны он бежал, сильный и ловкий, по грязи, крови и воде. Он перескакивал через трупы. Он чувствовал, как пружинят под сапогами доски гатей; как скрипит на зубах грязь; как отдаются в костях разрывы снарядов. Сама земля раскалывалась, но он все держался на ногах, бежал уверенно, сердце грохотало в ушах, и тут его прошила первая пуля, и он упал, и казалось, что падение длится вечно.
Он всегда был хорошим бэтсменом, не боялся ни пейсменов, ни боулеров. Он умел ударить на шестерку с хорошей высотой. Умел сделать пулл-шот. Замах всегда начинался с ног.
Когда раздался свисток, он вылез из окопа и побежал. У него было отличное чувство равновесия и сильный шаг. Он смотрел только на обгорелые остатки леса, обозначавшего восточную границу деревни. Он не думал о том, что в деревне предстоит рукопашная. После многих месяцев учебного лагеря и тесноты окопов бег дарил странную свободу.
Сейчас в больничной палате, в одиночестве, его, официально выведенного из строя, затрясло. Тело перестало слушаться разума, и шестеренки его механизма осыпа́лись на пол.
Сиделка сжала ему руку, потом переменила повязку. Рана воняла керосином. Санитар оставил на железной тумбочке у кровати стакан имбирного лимонада. Перси вспомнил, как пожилой лейтенант полоскал горло, прежде чем выкрикивать приказы на строевой подготовке. Он спросил у сиделки, сколько может прожить человек, если у него легкое свешивается наружу. Она не знала.
