Что касается Перси, ему не суждено было получить у Виктора экземпляр «Инглиш ривью» сегодня ночью в окопе. Не суждено было пролезть без очереди, опередив других любителей чтения. Не увидел он и деревенской площади, разрушенной церкви, измученных маститом коров. Через полчаса после сигнала к атаке пуля прошила его бедро, а другая застряла где-то в паху.
Придя в себя, он попытался понять в полузабытьи, не в могиле ли он. Вокруг было тихо, под ним – мягко. Несколько зеленых листиков – пять, он посчитал – трепетали хрупкими вымпелами на обугленной ветке. Он приподнялся на локтях. Ему было жарко. Потом ему стало холодно.
В отдалении он видел деревню, она все еще пылала после сегодняшней бомбардировки. Такой грохот. Он едва мог расслышать собственные мысли.
Он бежал, потом свалился в воронку, в кратер. Но нет, понял он, это не воронка от бомбы. Он лежит в естественном углублении лесного рельефа. Лес спас его.
Как тут тихо, спокойно. Ему ничего не было нужно. Ничего, кроме сна. Никого. Ему стало жарко, потом холодно.
Деревья над ним дымились. «Где твой ствол? – спрашивали они. – Где твой ствол?»
Он смахнул землю. Увидел мундир цвета хаки. Это его. Это тело – его собственное. «Я здесь», – ответил он.
«Ищи ищи корни ветки», – сказали деревья.
Он осмотрел себя. Из бедра был вырван кусок, но нога по-прежнему крепилась к телу.
«Я здесь», – сказал он деревьям и дыре неба.
Видимо, у него приключилась медвежья болезнь. Присыпавшая ноги земля была мокрой и неприятно пахла.
Дерево указало на что-то обугленной ветвью: «Ветка и корень, ветка и корень».
Он умудрился чуточку приподняться, полусесть, осмотреть себя. Снял тяжелую от грязи шинель и обвязал чистой стороной вокруг ноги, чтобы остановить кровь.
Чудовищная боль.
Держать раненую конечность приподнятой. Остерегаться снайперов. Ждать, пока враги отступят. Лежать на спине или животе, пока не придет помощь.
Его стошнило. Он снова упал на землю.
Деревья сказали: «Пень гнить чернь шнур зелень искра».
Деревья спросили: «Пень, где твои побеги?»
В Рэкхэм-Вуд. Белокурые головки, как ромашки. Кипение жизни. Его девочки в Рэкхэм-Вуд. За ручьем, за мостиком перекликались их голоса.
Когда он очнулся, тени на земле удлинились. Деревья молчали. Губы прилипли к зубам. На языке и зубах ощущались песок и пыль, словно он уже начал сливаться воедино с землей.
Он никогда не прочтет эти слова.
Это было милосердием, и вместе с тем не было.
Он поднял голову и потянулся вверх изо всех сил, чтобы выглянуть за край ложбинки. Вокруг валялись тела – как поваленные деревья после сильной бури. На земле неподалеку корчился человек.
– Они скоро придут! – окликнул его Перси, стараясь говорить отчетливо. Санитары с носилками из полкового лазарета. Они всегда приходили после наступления, чтобы подбирать тех, кто был еще жив, но не мог сам кое-как передвигаться. Обезножевших. Лежачих раненых, так их называли. В горле ужасно пересохло. – Носилки. Они…
Он попытался сфокусировать взгляд. Он узнал эту макушку, узкий венчик седоватых рыжих волос. Он приподнялся на локтях. У человека была разворочена грудь, наружу свешивалось легкое.
– Лейтенант Бегормли, сэр?
«Чиф чаф чиф чаф чиф чаф», – ответила одинокая птица.
Будь он в силах, выстрелил бы лейтенанту в голову.
– Господь с вами, сэр, – позвал он. Губы складывали слова, но слышался лишь слабый хрип. – Господь с вами.
Это был нагой и священный миг. Деревья скрипели. Что-то пробежало у него по ногам. Потом он уснул в своей колыбели, как малыш, и ему снились дурные сны. В одном сне ему изрубили лицо тесаками, и синие глаза в окружении красного мяса в ужасе смотрели на врагов. Он прекрасно понимал, что произошло: он лишился лица. Потерял лицо. Такое откровение принес ему сон.
Это правда, сказал он себе, проснувшись от ужаса. Он так быстро пал. В самое первое утро на фронте, в первой же битве, в первый же час.
Он бросил семью. Никакой указ не заставлял его идти на фронт.
В то утро он просто бежал. Больше ничего.
Все, чего он достиг долгой учебой, жертвами, – заставил врага потратить две пули.
