В вагоне первого класса подают чай со свежими сконами, топлеными сливками и вареньем. На костяном фарфоре. Поезд едет. Бык опускает письмо на вокзале в Саутгемптоне и уплывает в синий океан.
Через два дня сэр Тоби с письмом генерального прокурора в руке изучает календарь. Прикидывает… Процесс в центральном уголовном суде, больше известном как Олд-Бейли, начнется в октябре.
Вести дело назначен господин судья Лоуренс Бирн. Он знает о романе достаточно, чтобы невзлюбить его с первого же взгляда. Господин судья не любит и не читает художественную литературу – «выдумки». Что же остается делать занятому человеку, как не перепоручить эту работу кому-то еще?
Вечером в постели, пока господин судья Бирн просматривает вынесенные сегодня приговоры, леди Дороти в ситцевой ночной рубашке в мелкий цветочек, устроившись на подушках рядом с мужем, составляет каталог преступлений романа:
Вскоре этот перечень разрастется до четырех страниц на бумаге с гербом Главного уголовного суда.
Когда супруги выключают прикроватные лампы, у леди Дороти остается лишь одна невысказанная проблема. Леди Дороти заботится о достоинстве своего мужа. Фотографы имеют обыкновение возникать рядом, когда их меньше всего ждешь. Однако книга в глухой обертке из коричневой бумаги лишь возбудит непристойные комментарии.
Леди Дороти ворочается, не в силах уснуть, но тут ее осеняет. У нее в сундучке для рукоделия лежит старая декоративная наволочка из шелковой парчи. Ее надо распороть и заново прострочить на машинке «Зингер». Мешочек для книги – как раз то, что нужно. Завязки можно сделать из фиолетовой ленточки. Обретя душевный покой, леди наконец засыпает.
Так седовласые старцы из истеблишмента, те самые, которые являлись Лоуренсу в кошмарных снах, смыкают ряды, защищая один другого; защищая рушащийся старый порядок. Они становятся строем вокруг инвалидного кресла сэра Клиффорда, который вполне мог быть однополчанином их отцов на фронтах Первой мировой. Они смотрят из окон Рагби-Холла, имения сэра Клиффорда, откуда хозяйка сбежала, не оставив наследника.
Не повезло.
Хуже того, сэра Клиффорда опозорил его собственный лесничий. Слуга.
Думать об этом невыносимо.
Они и не думают.
Они увидятся с Алленом Лейном в суде.
Было воскресенье, начало сентября. В имении «Гейблз» в окно кабинета Майкла Рубинштейна лился свет медового оттенка, и бледные пряди пампасной травы кивали и качались на фоне желтеющего газона. Имение располагалось на склоне, и плодовый сад в нижней его части не так пострадал от засухи. В этом году яблоки красней обычного – выпала удачная полоса жарких дней с холодными ночами. Перед домом, у проселочной дороги, два древних медных бука склонялись в жалобе, оплакивая ушедшее лето.
Он слушал Элгара и жевал имбирное печенье прямо из жестяной банки.
Рубинштейну было почти сорок лет. Ему не довелось поучиться в университете из-за войны, но, вернувшись с фронта, он поступил в фирму, принадлежащую его деду, работал без устали и теперь консультировал по юридическим вопросам крупнейшие британские издательства. Племя литераторов ему нравилось, а оно нравится не всем. Но ему еще не приходилось рисковать так, как сейчас с делом издательства «Пингвин». В этой книге было что-то необычное, что-то вдохновляющее на верность ей; что-то большее, нежели просто трагедия преждевременной смерти автора. Год от года Рубинштейн все более укреплялся в своем агностицизме, но на этих страницах, несмотря на все их недостатки, была живая жизнь, а с ней нечто еще более важное, нечто – если он осмелится так подумать – священное. Иными словами, он собирался сделать для леди Чаттерли что в его силах, и гори оно все огнем.
Слева на письменном столе скопилась внушительная стопка бумаг – писем и записок. Их авторов Рубинштейн мысленно окрестил «благонамеренными». Другая стопка, справа, была существенно тоньше. Ее авторов Рубинштейн именовал «диссидентами». И тем и другим он написал сам – почти тремстам потенциальным, как он надеялся, свидетелям.
Он точно знал, какую группу позвал бы, если бы устраивал званый обед.
