Майкл Рубинштейн выдохнул, вернул письмо в конверт, однако не покинул дом, чтобы отправиться в Грейз-Инн. Вместо этого он пошел по коридору в гостиную и выбрал из стопки пластинок с записями концертов адажио соль минор Альбинони. Но когда Альбинони зазвучал из колонок, Хватай вскочил на ноги и завыл, проникшись изысканным страданием скрипок.
Бедный пес, подумал Рубинштейн. Он пытается совладать с наплывом чувств.
В гостиную заглянула, морщась, жена Рубинштейна. Ее лицо недвусмысленно говорило: «Умоляю, сделай, чтобы это прекратилось».
Он раскаялся, встал и снял иглу проигрывателя с пластинки.
Уходя, жена оглянулась:
– Ты специально надел котелок?
Он пощупал голову:
– А!
Снова в кабинете, уже без шляпы, Рубинштейн взял две версии рассказа и опустился в потрепанное кресло. Сначала он прочитал вторую версию, более длинную из двух «Англий».
Рубинштейн читал, и ему казалось, что перед ним открывается вся «Колония», как ярко освещенная диорама старинной деревушки, в которую он вглядывается сквозь толщу времени. Вот длинный амбар или хлев, где жили коровы или свиньи до того, как он уже в переделанном виде приютил Лоуренса. Вот, в залитой солнцем лощине, Рэкхэм-коттедж – его земли граничат с клочковатой травой общинной земли, где кишат змеи. Вот молодая Мэделайн Лукас зовет детей с порога домика, и малютка Барбара, переваливаясь на пухлых ножках, бежит за сестрами. Вот их отец, Перси, сколачивает доски, строя мостик.
Действительно, рассказ Лоуренса был удивительно живым; он передавал ощущение мира, который вот-вот, словно маятник, остановит рука войны.
Мысленно Рубинштейн протянул руку и снял крышу со старого усадебного дома. Вот Дина, свернулась калачиком на коврике у пылающего камина и впервые читает про
Призраки былого, подумал Рубинштейн. Он явно потревожил их. Несмотря на всю важность дела, он может лишь оставить их в покое, дать им снова уснуть.
Дина и Барбара были не единственные, кто постарался остаться в стороне от намеченного судебного рассмотрения. Чем дальше, тем больше свидетелей, которые поначалу казались Рубинштейну перспективными, отвечали загадочными недомолвками, ссылались на непреодолимые обстоятельства или «уже имеющиеся планы». Поиск авторитетных свидетелей со дня на день становился все труднее, а время истекало.
Рубинштейн полагал, что Ребекка Уэст будет только рада выступить на суде; он готов был побиться об заклад. Ее интерес к судам и судебным процессам зафиксирован в документах; кроме того, она когда-то была знакома с Лоуренсом и вскоре после его смерти, в 1930 году, написала хвалебную статью – мемуар о нем по просьбе его издателя, Секера.
На первой же странице она недвусмысленно выражала свои чувства: «Даже в своем собственном племени он не получил должного признания. Я с ужасом поняла, какая большая часть того, что я всегда списывала на паранойю Лоуренса, была, в сущности, основана на фактах, лишь когда прочитала его некрологи: их авторы не только скупятся на похвалу, должную мертвому гению со стороны живых, но, насколько возможно, отказывают ему даже в простой вежливости, какую мы проявляем к памяти любого покойника»269.
Теперь, тридцать лет спустя, Ребекке Уэст представился идеальный случай загладить несправедливость; однако на просьбу Рубинштейна выступить свидетельницей защиты «Пингвин букс» писательница ответила как-то странно. Она позвонила его секретарю и оставила сообщение – вежливое, но краткое. Из надежных источников, от своих информаторов («информаторов»?) она знает: Лоуренс сам не хотел, чтобы полная неподцензурная версия «Чаттерли» стала доступна широкой публике. А потому Ребекка сомневается, что может помочь. Если у нее возникнут еще какие-либо соображения насчет этого дела, ее помощник свяжется с Рубинштейном.
Отказ Ребекки неприятно удивил Рубинштейна. Более того, ее утверждение, что сам автор считал книгу неподходящей для широкой публики, откровенно опасно. Подобное заявление может обрушить всю защиту. Если обвинение узнает о Ребекке – или, что еще хуже, наложит на нее лапы, – «Пингвину» крышка. Слишком многие желают неудачи этой книге, а голос Ребекки весо́м.
