6 сентября 1960 года
Уинборн
Грейтэм
Дорогой Майкл!
Вероятно, Вы догадались, что я попросила Дину не звонить. Я хотела бы объяснить свое решение.
Ситуация, которой касается ваша просьба, намного сложнее, чем кажется. Вы, конечно, не могли об этом знать. Окажите мне любезность и прочтите последующие страницы. Мы считаем Вас своим другом, и я хотела бы, чтобы Вы нас поняли. Я знаю, что Бернард чрезвычайно благодарен Вам за дружбу и поддержку.
В качестве объяснения прилагаю рассказ Дэвида Герберта Лоуренса «Англия, моя Англия». Возможно, Вы знакомы с ним в том или ином виде. Две его редакции скажут больше, чем любые мои слова.
Прочитав, Вы, возможно, заметите главное сходство. «Маршаллы» списаны с моих родных, Мейнеллов, семьи моей матери – и моей семьи, конечно, тоже, – какой она была во время Первой мировой войны. Тогда – как и сейчас – мы жили в Лондоне и в загородном имении в Сассексе. Разумеется, мои бабушка и дедушка, Уилфрид и Элис Мейнелл, уже скончались, но моя мать, их дочь Мэделайн Мейнелл, в замужестве Лукас, жива и здорова, ей сейчас около 80 лет!
Я была еще маленьким ребенком, когда Лоуренс с женой жили у нас в имении. Они прожили здесь около полугода. За это время Лоуренс создал окончательный вариант романа «Радуга» и «Англию, мою Англию». Обычно он для перепечатывания рукописей пользовался услугами моей тети Виолы и друга семьи Элинор Фарджон, но в конце того лета он собственноручно перепечатал «Англию, мою Англию», судя по всему – втайне, незадолго до того, как покинул нас навсегда. Больше никто из нашей семьи его ни разу не видел.
Мало кто из читателей Лоуренса задумывается о предыстории этого рассказа, да и с какой стати. Рассказ «Англия, моя Англия» наконец освободился от груза людей и мест, которые вдохновили его создание. Он продолжает жить собственной жизнью. У него своя судьба. Но когда-то все связанное с рассказом было чудовищно сложно.
Вероятно, я должна оговориться, что наша семья всегда питала глубочайшее уважение к свободе письменного слова; мы просто не ожидали, что наши убеждения будут так сурово испытываться.
Как понимает любой прирожденный читатель, писатели часто заимствуют внешние черты своих героев из окружающего мира и наполняют эти оболочки эктоплазмой выдуманных чувств и мотивов. И все равно, прочитав две версии рассказа, Вы, несомненно, поймете, какую боль и унижение испытала моя семья, ознакомившись с рассказом по его публикации осенью 1915 года, вскоре после отъезда Лоуренса.
Все это было очень давно. Но у времени глубокие карманы.
Моя мать, Мэделайн, неведомо для себя послужила прототипом «Уинифред» обеих версий. Мой отец, погибший на Сомме вскоре после публикации первой версии, стал прототипом Ивлина в первой версии; во второй его переименовали в Эгберта. Я полагаю, переименование вызвано тем, что в «Эгберт» слышится отзвук имени «Берт», уменьшительного, которым звали Дэвида Герберта Лоуренса в юности.
Ивлина-Эгберта, героя рассказа, приводит на фронтполная неудача его брака с Уинифред. Тогдашний литературный мир увидел в этом некую глубинную истину о семейной жизни моих родителей, которую Лоуренс, разумеется, наблюдал, живя в Грейтэме. Я прочитала рассказ, будучи подростком, и даже я какое-то время задавалась вопросом, действительно ли это было одной из причин, по которой отец ушел на войну. Дело в том, что он был значительно старше большинства ушедших на фронт в 1914 году, а женатых, как вы, возможно, помните, не призывали вообще до 1916-го.
Все детали рассказа имеют пугающее, почти полное внешнее сходство с реальностью. И в то же время нет. Именно в этом его опасность.
Как и Ивлин-Эгберт, мой бедный отец умер от смертельной раны в бедро на Сомме в июле 1916 года. К счастью, никто не рубил тесаками его лицо, как описано в первой версии рассказа (из второй версии этот момент был убран). Я считаю, что этот образ – уничтожение лица – реализация ненависти Лоуренса к самому себе; в изувеченном человеческом облике, проступившем из-под красивого лица, отражена его собственная неблаговидная натура. В конце концов, разве можно полностью отделить автора от его творений?
Я, сама в некоторой степени писательница, очень в этом сомневаюсь. По-моему, к портрету Ивлина-Эгберта примешана значительная доля желчи и зависти Лоуренса. Однако я не отрицаю, что рассказ обладает странной силой.
Те, кто знал нас или о нас в то время, как правило, не помнили одного: Лоуренс почти не был знаком с моим отцом. Мои дед и бабушка, а также тетя Виола приняли Лоуренсов с распростертыми объятиями и открытыми сердцами, но отец был в учебном армейском лагере большую часть времени, которое Лоуренсы провели с нами. Рассказ создает впечатление, что автор был близко знаком с моими родителями, но на самом деле Лоуренс почти не встречался с моим отцом. Он лучше знал мою мать, Мэделайн, но по большей части – как старшую сестру своего литературного друга, моей тети Виолы.
Трудно описать, что значит пасть жертвой литературного произведения, тому, кто никогда этого не испытывал. Тебя, беспомощного, пересоздает мрачное воображение другого человека – вылепливает заново чужая воля. Слова на странице сами наделяют себя причудливой властью и могут обладать черной магией.
Жертвам диффамации часто походя напоминают о непреодолимой силе истины, и вполне обоснованно. Но эта сторонняя воля, темная фантазия клеветника оставляет след в воздухе, наподобие дыхания, что клеветнику отлично известно. Тебя словно преследует призрак. Отпечатки его пальцев пятнают окна твоего дома, но внутри все вроде бы нетронуто. Нет явного ущерба, на который можно было бы сослаться.
Иногда мне кажется – в случаях, когда образы искажены безответственно, но убедительно, – что в таком предательстве проступает действие вражьей воли. Но прошу не воспринимать эти слова всерьез. Я выросла в стране фей, в заколдованном лесу Рэкхэм-Вуд, и временами он все еще со мной!
Я действительно задумывалась когда-то, вопреки всякому здравому смыслу, не потому ли моего отца ранило в бедро, что сначала Лоуренс выдумал эту рану. Возможно, ему самому казалось, как казалось кое-кому из нас, что он каким-то образом вызвал это событие к жизни, столь живо описав его в рассказе, – за полгода до того, как мой отец получил рану и умер от нее.
Насколько мне известно, после безвременной смерти моего отца Лоуренс некоторое время ощущал свою вину за рассказ и за ущерб, нанесенный нашей семье. Но этих чувств хватило ненадолго. Пять лет спустя, работая над второй версией рассказа, он дополнил его, в результате чего моих родных и наше имение в Сассексе стало еще легче узнать!
Все эти мысли пронеслись у меня в голове вчера, когда Вы спросили по телефону, не соглашусь ли я «одолжить» нашу дочь – внучку Мэделайн и Перси, – чтобы спасти Лоуренса. Меня словно громом поразило.
Мы с сестрами фигурируем в рассказе как маленькие дети, чуточку моложе, чем мы на самом деле были, когда Лоуренсы жили в Грейтэме. Детям у Лоуренса столько лет, сколько было нам на момент ужасного происшествия с моей старшей сестрой, описанного в рассказе. Я в обеих версиях малышка «Барбара», – очевидно, я недостаточно зажгла воображение писателя, чтобы сподвигнуть его придумать мне новое имя! Наш Рэкхэм-коттедж стал «Крокхэм-коттеджем». В рассказе он в точности такой, как был тогда. И вообще этот рассказ может служить путеводителем по нашему имению.
Моя бабушка Элис была кроткая душа. Поэтому всюсемью так впечатлило, когда она запретила нам отныне произносить имя Лоуренса. Что еще она, бедняжка, могла сделать? Ни автор, ни издатель не согласились снять рассказ из печати. Он глубоко ранил нас – и эта рана вскрылась снова, когда Лоуренс опубликовал переработанную версию в 1922 году в Америке и потом в 1924-м в Британии, в новом сборнике, выпущенном Мартином Секером. (Секер когда-то даже был помолвлен с моей тетей Виолой!)
Друг семьи, юрист, утверждал, что у нас есть все основания подать иск за клевету, но так ли это? Все знали, что этот рассказ – «про» Мейнеллов, и особенно – про предположительно распадающийся брак моих собственных дорогих родителей, Мэделайн и Перси. Но Лоуренс же не называет нас по именам, ведь правда? К тому же это рассказ, художественное произведение.
Дело не только в том, что мой отец выведен как человек слабый, не имеющий цели в жизни. С моей старшей сестрой Сильвией (в рассказе она Джойс), как я уже упоминала, произошел ужасный несчастный случай – когда она была еще совсем ребенком, за два года до приезда Лоуренсов в Грейтэм. Она чуть не умерла.
Мои родные и не догадывались, что Лоуренсу известны подробности. Возможно, он расспросил наших друзей. Для моей семьи это был глубоко личный и очень болезненный эпизод. Правду сказать, среди моих первых детских воспоминаний – обеспокоенное лицо матери в окне автомобиля, отбывающего из Грейтэма, чтобы доставить лихорадящую сестру в Лондон. Я чутьем понимала, что, может быть, больше никогда ее не увижу.
Мой отец погиб через несколько месяцев после первой публикации, но, несмотря на это, Лоуренс во второй редакции рассказа приложил дополнительное усилие, чтобы сделать его персонажа еще более жалкой фигурой. В его изводе отец был виноват в несчастном случае.
«– Ой, папочка, папа, папа!
Ее напугал вид крови, хлещущей у нее из колена.
– Упала на серп – ты резал как раз здесь траву, так он и валяется с тех пор, – сказала Уинифред, с горькой укоризной глядя ему в лицо, когда он нагнулся ниже»264.
Сестра в самом деле порезала ногу о косу, брошенную в траве. Такова была суть несчастного случая. Во второй версии рассказа косу оставил в саду персонаж, прототипом которого послужил мой отец. Мало кто знал, что в это время отца даже не было в стране. Однако наша семья не собиралась взваливать вину на человека, который в самом деле бросил косу – прискорбная случайность, – или изливать свои обиды на публику.
Бабушка запретила своей дочери, моей матери Мэделайн, читать какую-либо из версий рассказа, но он продолжал служить источником непреходящей боли для бабушки, дедушки и других родственников каждый раз, когда рану и почти смертельную травму Сильвии подвергали «критическим разборам» в прессе.
Даже я когда-то задавалась вопросом, не скрывает ли чего-то старшее поколение. Однажды в юности я по неведению бросила это глупое обвинение в лицо семье, чем, конечно, лишь обострила боль моей матери. Видите, как просачивается яд? Мой отец был прекрасным семьянином и пользовался всеобщей любовью.
Лично я считаю, что, создавая персонаж с обликом моего отца, Лоуренс прикрывался им, как маской, чтобы выразить собственную беспомощность и «паралич» – психологический, духовный и в особенности сексуальный. В его книгах постоянно возникает образ «бесполезного самца», вплоть до сэра Клиффорда Чаттерли, бессильного и запертого, как зверь в клетке, в своем инвалидном кресле. Уверяю вас, если бы отец вернулся с войны в инвалидном кресле, он был бы каким угодно, но не бесполезным. Он был бы полон сил и всеми обожаем.
Мы не знаем, успел ли он прочитать рассказ до своей гибели. В армии многие читали «Инглиш ривью». Этот журнал часто пересылали на фронт, в окопы. Конечно, вы понимаете: мы, родные Перси, всем сердцем надеемся, что он его так и не увидел. Он был чувствительным и любящим человеком, и рассказ глубоко ранил бы его.
Я также не знаю, читала ли этот рассказ моя мать, Мэделайн, или же повиновалась запрету своей матери. Если честно, я так и не набралась мужества спросить. Я всегда боялась вторгаться в границы ее скорби.
Я подозреваю, что моя сестра Сильвия (девочка в рассказе, жертва несчастного случая) прочитала его, когда мы были подростками. Надеюсь, что нет, но она всегда смело встречала невзгоды. Ее описание, сделанное Лоуренсом, омерзительно. Моя сестра никогда не была «калекой» – ни телом, ни духом. Ничто не может быть дальше от истины. Она всегда служила для нас примером и вдохновением. Сейчас она уже сама мать семейства.
Моим старшим родственникам оставалось только притвориться – в основном друг перед другом, – что они незнакомы с Лоуренсом. В сущности, после всего, что произошло, и впрямь кажется, что они его никогда не знали по-настоящему.
Лишь сегодня я рассказала Дине, что Лоуренс и Фрида не только бывали у нас в Грейтэме, но и жили, как друзья, в коттедже моей тети Виолы примерно полгода; что Лоуренс был принят у нас в семье как свой. Дину это отчасти потрясло. Она всегда считала нашу «Колонию» своим главным домом и до сих пор была уверена, что знает в нем каждый уголок и каждую связанную с ним историю.
Говорят, Лоуренс умело обращался с детьми. Я его едва помню, но, по рассказам взрослых, я единственная из всех детей в семье относилась к нему с неизменной враждебностью. Возможно, я была мудра не по годам! Надо сказать, что он оказал огромную услугу моей кузине Мэри и ее матери, моей тете Монике: он был репетитором Мэри и всего за три или четыре месяца подтянул ее весьма плачевное образование до такого уровня, что она смогла сдать вступительные экзамены в школу Святого Павла для девочек.
Вся эта история навела моих старших родственников на мысль, что они в каком-то смысле поранились о косу, которую сами же и подбросили, пригласив Лоуренса в «Колонию»; что они, как дети, проявили глупую беспечность.
После Лоуренса мы уже никогда не были так беззаботны. Не знаю, обрели ли мы в полной мере свою прежнюю веру, свое прежнее доверие к миру. Я не исключаю, что в XX веке мы стали менее расслаблены, более замкнуты. Если можно сказать, что «наше время» когда-нибудь было, то оно кончилось с публикацией «Англии, моей Англии» и похвалами критиков, которые сочли этот рассказ одним из первых произведений, обличивших безумие Первой мировой войны. Возможно, наше время ушло вместе с Англией, по которой скорбел Лоуренс. Воистину, он обозначил ее кончину на нашем маленьком участке Сассекса. Во всех отношениях, которые что-то значат, наша «Колония» и была его Англией.
Мой дядя Фрэнсис до сих пор именует Лоуренса «пригретой на груди змеей», но мне не кажется, что бабушка, Элис, пыталась его демонизировать. Она просто хотела, чтобы ей позволили забыть.
Как бы то ни было, в рассказе есть несколько бесспорно прелестных мест, особенно во второй редакции. Это прекрасная элегия навеки ушедшей Англии.
Сегодня я показала Дине оба варианта рассказа. Я была вынуждена, из-за Вашей просьбы, но я рада, что Дина теперь знает. Я смутно предполагала, что она, возможно, уже прочитала этот рассказ в Кембридже, но нет, она изучала только романы и стихи Лоуренса, но не рассказы.
Дина сообщила, что Эдвард Морган Форстер читал им лекцию о Лоуренсе, и, возможно, в своих рекомендациях и в своих умолчаниях он также избегал воспоминаний и упоминаний о Лоуренсе и Грейтэме. Мама говорит, что Форстера видели, когда он однажды рано утром, еще до свету, уходил из имения пешком. Накануне вечером в большом доме слышали, как Лоуренс ссорится с Форстером, выкрикивая ужасные, ранящие слова. Слишком тонкие стекла в окнах!
Мы понимаем всю важность этого судебного процесса для издательства «Пингвин» и причины, по которым Вы хотите выставить Дину в качестве свидетеля. Боюсь, однако, что в этом случае мы не можем помочь Вам (или Д. Г. Лоуренсу). Как вам известно, моя мать, Мэделайн, еще жива, но не слишком крепка здоровьем. Мы не хотим ее травмировать. Она нам очень дорога. Я знаю, что Вы поймете.
Мы с Диной согласились ничего не говорить ей о Вашей просьбе. Мы хотим избавить ее от воспоминаний о рассказе и печальной памяти о Лоуренсе. Мне кажется, она когда-то к нему хорошо относилась.
Мы с Диной всецело сочувствуем Вашей борьбе с цензурой и желаем Вам всяческого успеха в суде. Я также не упускаю из виду того факта, что Лоуренс мужественно и неустанно писал вплоть до самой своей смерти.
Заканчивая письмо, я слышу нежный крик совы в саду. Этот утешительный звук памятен мне с детства. Моя мать читает у огня. Дядя Фрэнсис развлекает нас милыми (хотя и часто повторяющимися!) рассказами из прежних дней. Дина и Ник поджаривают на огне лепешки для всех нас. Ник, похоже, остается у нас до начала учебного семестра. Я отвела ему и Дине соседние спальни – я очень современная мать! Дина надеется вскоре найти работу редактора. Она говорит, что начала писать роман. Бернард винит в этом мою родню!
Ваша, с наилучшими пожеланиями,
Барбара
