Архитектура любого судебного здания явно устроена, чтобы возвышать одних и принижать других; чтобы возвеличивать и смирять. Она предоставляет вместилище для откровенно театрализованного судебного ритуала. В редких случаях свидетелю в загончике для свидетелей могут предложить стул или минуту отдыха, чтобы перевести дух. Бывает, что у присяжного округляются глаза от сочувствия и он тихо роняет слезу, но в 1960 году подобные детали были несущественны, ибо зал заседаний номер один в буквальном смысле не оставлял места для человеческого сострадания. Несмотря на всю неоклассическую пышность, шелест одеяний, белые перчатки и мудрость голов, увенчанных париками, судебное действо было все еще неотделимо от примитивных ритуалов пленения, унижения и наказания.
Кому-то приходилось унизиться, чтобы могли возвыситься другие. Или, возможно, наоборот. Иерархии, касты и ранги по-прежнему определяли любую социальную структуру и любое взаимодействие в сознании народа – так же незыблемо, как колонны, цоколи и пилястры, поддерживающие само здание суда Олд-Бейли.
Сэра Аллена и Ганса Шмоллера пощадили, не стали подвергать унижению – запирать на огромной скамье подсудимых посреди зала. Это казалось цивилизованным жестом доброй воли, но было ли таковым? Не вынесут ли присяжные обвинительный приговор с большей вероятностью, когда скамья подсудимых пуста? В этом был определенный риск, но обвиняемые остались за столом солиситоров, справа от Майкла Рубинштейна – со стороны его здорового уха. Перед ним громоздились папки с заметками по делу и показаниями свидетелей на случай, если мистер Джеральд Гардинер, руководящий советник защиты, захочет с чем-нибудь свериться, или (подумал он, поморщившись) если Лейну и Шмоллеру нужно будет срочно нырнуть в укрытие. Ведь в тесном зале с галерки, где располагается публика, сюда можно в буквальном смысле камнем добросить.
Помоги им Господь.
Над ним, на помосте за судейским столом, выстроился ряд кресел с высокой спинкой, похожих на троны. Эти роскошные сиденья ждали не только судью – господина Лоуренса Бирна, – но и шерифа Лондона, городского олдермена, различных юридических наблюдателей и даже любопытную жену любого из председательствующих судей. На стене позади судейского кресла вздымался золотой меч государственного правосудия – три фута длиной, ножны темно-красного бархата.
Позади стола солиситоров, также в углублении, располагались места адвокатов: ряды сидений в кожаной обивке, ожидающие, когда на них опустятся седалища барристеров. При этом советник обвинения сидел ближе к судейскому столу, а советник защиты – ближе к скамье обвиняемых. Барристерам уделили скромный стол и кафедру, на которых они сейчас аккуратно раскладывали свои бумаги в предвкушении момента, когда начнется суд. За спиной у советников расселись разнообразные важные персоны, похожие на послушных детей-переростков, которых почему-то увешали медалями, толстыми золотыми цепями, а к одному даже прицепили пару тапочек.
Секретаря суда завалили просьбами о пропусках на оставшиеся места в зале. Просьбы поступали от высокопоставленных, благонамеренных, сочувствующих, возбужденных и просто любопытных. Даже мистер Вивиан Холланд, сын Оскара Уайльда, пришел на первый день судебного заседания. Суд над леди Ч. был главной сенсацией, и сейчас, когда до половины одиннадцатого утра оставалось несколько минут, Майкл Рубинштейн почти въяве слышал, как невидимый оркестр в яме перед судейской скамьей настраивает инструменты.
Зал судебных заседаний номер один, главный зал заседаний самого значительного уголовного суда Англии, не желал поступаться символичностью и зрелищностью ради удобства и практических соображений. Он изобиловал резными деталями, в равной степени мешающими видеть и слышать. Это плотно сложенная трехмерная головоломка из скамей, панелей, столов, стульев, кафедр, конторок, подиумов и арок, не говоря о нависшем над головой ящике галерки – такой узкой, что больше всего она походит на шкаф для посуды, откуда в любой момент рискуют со звоном посыпаться чайные чашки.
Презрев грядущие неудобства, публика часами стояла в очереди на улице под дождем у входа в Олд-Бейли, чтобы занять место в этом посудном шкафу. Трубы отопления забулькали и залязгали, и в зале запахло мокрой шерстью от пальто и шуб, навевая многим собравшимся нежные воспоминания о домашних любимцах. Майкл Рубинштейн рассеянно понадеялся, что жена не забыла пустить Хватая обратно в дом с дождя.
В любом концертном зале, в любом театре Рубинштейн неизменно чувствовал, что каждый зритель – все равно, в королевской ложе или в райке, – влияет на представление так, как мы и не подозреваем. Аналогичным образом добрые – или наоборот – чувства собравшихся в зале суда представляют собой безмолвную, но действенную силу. Он в этом не сомневался.
