«Фриде страшно нравится здесь в Таормине. Этна – прекрасная гора, гораздо красивее Везувия, который просто куча камней. Мы сняли дом на год. Лето здесь очень жаркое. Вы все еще будете в Сан-Гервасио? Может быть, мы запланируем приехать к вам в гости летом, когда станет жарко? Мы обязательно должны встретиться в Италии, раз уж мы здесь. Я полагаю, что здесь дети будут держать тебя еще сильнее, чем в Англии. Может быть, у вас получится приехать в Таормину? Если получится, у нас есть место. Как продвигается развод Годвина? Все это теперь кажется очень далеким и нереальным, правда? Тело устает»323.
В мае 1920-го:
«
Июнь:
«Куда ты собираешься везти малютку Бриджет на море зимой? Отчего бы не приехать сюда? Я могу найти вам дом, а Таормина зимой просто идеальна. Сколько стоит жизнь в Сан-Гервасио? Здесь будет гораздо дешевле. Как поживают три юные грации?»325
Июль:
«Дорогая Р.! Твое письмо сегодня утром – жаль, что вы не можете сюда приехать – я мог бы найти вам дом, очень хороший. Ф. собирается в Германию на второй неделе августа или около того. Где будете вы? Я могу приехать и повидаться с вами – думаю поехать на север, но не покидать Италии. Может быть, во Флоренцию, может быть, в Венецию. Сейчас же сообщи мне адрес „Ла Кановайа“, и, может быть, я увижу вас в конце августа или в сентябре. Я чувствую себя совершенно не привязанным, словно ветер может отнести меня куда угодно. Здесь, в доме, вовсе не так уж невыносимо жарко. Как поживают неукротимые конфетки? Напиши, не откладывая, о своих планах, почта ходит медленно. Д. Г. Л.»326.
И вот теперь герани пылают огнем, город внизу спит, она сидит, прислонившись к Лоуренсу, в кольце его рук, слышит его голос в темноте и ощущает вибрацию его грудной клетки.
– Более того, ты свободна, ты можешь сама строить свою жизнь, жить как хочешь, – говорит он ей.
– Надеюсь, что так, – отвечает она. – Да, я определенно на это надеюсь.
Но внутри она страшно боится, словно не сидит на прекрасном балконе итальянской виллы, а ее схватил и несет жадный ревущий ураган.
Ее ступни лежат у него на коленях. Его ладони, теплые, обхватывают ее лодыжки. Они вдвоем смотрят в ночь, одновременно близкие и одинокие. Слушают меланхолично пульсирующую песню цикад. Пара неясытей, самец и самка, перекликаются: «Ту-ит! Ту-гу!» – и он снова начинает говорить:
– Надо думать, ты теперь себя ощущаешь несколько парадоксально.
Она глядит ему в лицо, глаза большие, удивленные.
– В том смысле, что ты живешь как
– В смысле, обходишься без секса.
Как ни странно, его любопытство не раздражает. Она удивляется этому. И смеется:
– Ну, я была бы не против возобновить занятия сексом, естественно.
– Что же тебя останавливает?
– Я не уверена, что меня что-то останавливает. – Она отводит с шеи тяжелую копну волос. – Просто тут нужно подходить с разбором.
– Конечно. Есть люди, с которыми даже в автобусе рядом сидеть не хочется, а не то что ложиться в постель.
– Совершенно верно. И еще в определенном возрасте начинаешь желать чего-то большего, нежели пара комплиментов – и в койку.
– Согласен; это по́шло. Любовь – сила. До какой-то степени безличная; родом из мира стихий. Что мы для нее? – Он медлит. – Тебе решать.
Она смотрит на него и различает в темноте лишь белизну лба и блеск глаз. Фонарь дымит.
Сейчас, в суде, бывшая Розалинда Торникрофт Бэйнс смотрит, как девушка, мисс Уолл, покидает свидетельское место и идет к двери. Но при этом затуманенным глазом Розалинда видит и Лоуренса: он все еще на скамье подсудимых. Он снял куртку и стоит в рубахе, как рабочий. Глаза по-прежнему горят огнем.
Та сцена приходит к ней снова – не с силой воспоминания: непосредственное восприятие, чувство разворачивается в ней. Ощущение той давней ночи – ощущение, что ей возвращают жизнь после долгого горя и унижений брака: после долгих лет, когда она была уверена, что у нее украли будущее, когда она смирилась, что отныне будет жить без любви (кроме материнской любви к своим детям) и без секса.
Она слышит его снова. Он говорит ей на ухо.
