Нежность полностью

Дина (напрягая взор): Ну… В «Любовнике леди Чаттерли», в полной версии, отношения между людьми описаны… с большим уважением. Отношения между леди Чаттерли и Оливером Меллорсом были, я считаю… Их связь очень серьезна, важна и ценна – как мне кажется, в других романах я этого почти не встречала. История леди Чаттерли дает надежду на менее стесненное, менее унылое существование благодаря подробному описанию полностью развитых человеческих отношений. Это меня (краснеет) очень тронуло.

Мистер Хатчинсон с добротой кивает ей:

– Благодарю вас, мисс Уолл.

Что это значит? Она сказала достаточно или он счел за лучшее ее остановить, чтобы она не наболтала еще чего-нибудь? Давая свидетельские показания мистеру Рубинштейну, она говорила гораздо умнее.

И, лишь замолчав, она понимает, что не ответила на финальный вопрос мистера Хатчинсона. Он попросил ее сравнить полную версию романа с другими книгами, которые она читала или изучала. Но она не упомянула ни одной книги. Ни единой.

Теперь ее будет допрашивать обвинение? Адвокаты обвинения совещаются, не вставая с мест. Говорят, мистер Гриффит-Джонс может быть опасен. Он унижает людей.

Она оглядывает колодец зала суда, бросая взгляд через головы сэра Аллена и мистера Рубинштейна, друга ее отца, через ряд париков. Все смотрят на нее. Это довольно-таки пугает. Среди зрителей она различает женщину, Розалинду, из паба. Та держит в руках платок цвета слоновой кости и, кажется, вытирает лицо. Наверное, вспотела или расплакалась. Все-таки вспотела или расплакалась? И почему?

Но ломать голову некогда – мистер Гриффит-Джонс заявляет, что у него нет вопросов (слава богу!), и судья говорит, что она может сойти со свидетельского места. И хотя она этого не знает, хотя минуты, проведенные на свидетельском месте, показались ей часами, время не держит – оно сыплется, нити ползут, распускаются, и вот…

Она раскрывается.

Она рассказывает, что, когда была маленькая, отец звал ее «розовый бутон».

В час, когда она родилась, новенькая, еще свернутая, он измерил ее длину и ширину. Записал обхват головы и положение ушей по отношению к макушке. Для него, скульптора, эти истины были важнее и ближе, чем результаты взвешивания младенца повитухой на кухонных весах.

Она рассказывает: когда была ребенком, они жили в Суррее в усадьбе площадью пол-акра, рядом с песчаной вересковой пустошью, мутно-зеленым каналом и леском – и это на годы определило географию ее снов.

Вересковая пустошь простиралась как будто в бесконечность. Там росли ели, дубы и рощицы белых берез. По осени фиолетовый цвет вереска тянул ее рисовать и писать маслом, что она и делала бесконечно, потому что у нее и сестры была гувернантка, от которой они всегда убегали.

В отличие от других девочек, они ходили в халатах из ситца в цветочек и носили обувь марки «Натурформа». Они убегали от бедной мисс Хендерсон в лес или на пустошь и там забирались на дерево или прятались в вереске.

Иногда, если выдавалось жаркое лето, на вересковой пустоши бушевали пожары. Тогда они с Джоан и братом Оливером смотрели из окна детской, как отец и соседи выходят бороться с огнем, пока он не дошел до жилья. Целые деревья внезапно вспыхивали, окутывались полотнами пламени, совсем как девочка Гарриет в книжке-страшилке, которая играет со спичками и загорается, и от нее остается только кучка дымящегося пепла рядом с обугленным деревом.

Она просто обожала картинки в этой книжке.

Во Флоренции медленно гаснут огни. Но его руки и грудь теплые.

Она рассказывает, что им с сестрой в детстве не позволяли носить модные платья и прически. («Как я хотела локоны!») Их волосы свисали прямыми прядями.

– Правда, для особых случаев мать мастерила нам чудесные костюмы. У Джоан было платье леди Джейн Грей[64], и я ей ужасно завидовала.

Она рассказывает, что ее родители часто устраивали замечательные праздники. Дети засыпали под щелканье крокетных шаров на газоне, взрослые голоса и смех. Последней всегда приезжала соседка по вересковой пустоши, композитор, в нарядном платье, на велосипеде, и Роз изо всех сил старалась не заснуть, чтобы послушать, как та будет петь Брамса или Шуберта на террасе под окном.