Ниис сказал, что она и Оливер могут звать его Гарви, но она ответила, что хотела бы использовать его настоящее имя, если он не возражает, и такая формальность его насмешила.
Оливер и Ниис пишут листовки, а она их иллюстрирует. Ниис часто хлопает Оливера по спине и, коварно хохоча, провозглашает:
– Наш следующий главный лесничий!
– Почему бы и нет? – парирует муж. – Скажи, почему бы нет?
– Потому что ты никак не научишься говорить по-человечески!
Диалект Срединных графств, на котором разговаривает Оливер, ужасно смешит Нииса. Из них двоих у Нииса лучше получается сочинять листовки, потому что Оливер чересчур ударяется в поэзию, зато Оливер лучше понимает, что происходит в лесной промышленности и на древесно-массном заводе. Ему все это слишком знакомо по деревням Тивершолл и Атуэйт, соседними с Рагби.
– Вот посмотришь, – парирует Оливер, и они возвращаются к работе, продолжая спорить.
Несколько недель назад к ним пришла художница, женщина лет пятидесяти, некая мисс Карр, желающая приобрести выносливую лошадь для путешествий по побережью острова. Она совершенно очаровала Конни.
Родители мисс Карр англичане, но родилась она в Британской Колумбии. Училась в Париже, а также в Лондоне, в Вестминстерской школе искусств, но ее работы – как понимает Конни, когда видит их в малоизвестной галерее в Виктории, – странны, пронизаны духом, не похожим ни на что знакомое. Они по-европейски прагматичные и в то же время – совершенно чуждые. Они потрясают и не отпускают.
Пока Оливер ходил в стойло за другой лошадью, чтобы показать мисс Карр, она – Эмили, так она велела себя называть – сказала Конни:
– Признаюсь, я цепляюсь за землю и ее милые сердцу фигуры367.
Гостья предложила устроить совместную вылазку для зарисовок с натуры, и Конни пришла в восторг от этой идеи. Затем гостья извлекла из поклажи сэндвичи с лососем и угостила Конни с Оливером. Лучшей лососины Конни в жизни не пробовала.
Она тоже хочет рисовать массу, вес и земные формы. Здешние пейзажи совершенно не похожи на знакомые ей английские и итальянские. В лесу, окружающем их ферму, темно, как в утробе. Столбы света и тени открывают и скрывают, открывают и скрывают. Здесь живут тайны, которые беседуют с тобой лишь зелеными парящими тишинами и раздвоенными языками древних корневых систем.
Оли смотрит, как завороженный, на сосновую шишку, принесенную вчера отцом в кармане. Он пытается ее удержать, хотя она больше обоих его кулачков, вместе взятых. Когда они ходят в лес, мать осторожно прижимает его пальчики к сосновым иглам. «Бо-бо!» – смеется она, и он тоже смеется – от удивления. Иногда она приближает его носик к капле смолы на коре. «М-м-м-м!» – восклицает она, и у него на личике – такое же наслаждение, как в тот миг, когда он присасывается к ее груди.
Сейчас он спит у нее на руках. Губы испачканы молоком. Входит муж, и она предупредительно поднимает палец: «Тсс».
Он все еще в сапогах и бахилах, штаны до половины запачканы. Он склоняется над раковиной, чтобы плеснуть воды в лицо, потом идет через комнату взглянуть на сына. Приподнимает волосы жены и целует ее в шею, а затем принимается подбрасывать дров в огонь.
Может быть, когда-нибудь они вернутся в Англию. Если вернутся, то в Сассекс, в низины.
Но сейчас у них есть все, что нужно.
Сутью своей человек узнает непреходящее и радуется ему.
Возможно, каждый роман начинает жизнь как невыразимая искра истории: атом воображения, сигнал, выстреливающий в нейроне, электрический «удар» в сердце – в тот момент, когда понимаешь, что сюжет хочет быть написан.
Пульс «Нежности» не покидал меня на протяжении шести лет исследований, долгих периодов литературной «детективной работы» и собственно полуночного писательского труда. Это художественное произведение, хотя очевидно, что некоторые из его персонажей вдохновлены фигурами реальных людей. Все они используются в моем романе с той или иной степенью вымысла. Некоторые сцены и обстоятельства были изменены или вымышлены в художественных целях, чтобы предложить более широкий контекст для понимания конкретных исторических событий: иными словами, чтобы создать моменты человеческих отношений, которые могли происходить между точками дат на временной шкале официальной истории. Я включила в перечень письма и документы, которые были точно воспроизведены; другие подобные документы были изобретены, сокращены, добавлены или изменены для простоты восприятия. Читателям, интересующимся конкретной перепиской или документами, следует обратиться к соответствующим биографиям, архивам или изданиям сборников писем.
«Нежность» – это своего рода диалог с «Леди Чаттерли» во времени, но не заменитель книги Лоуренса. Я надеюсь, что некоторые читатели моего романа вернутся к роману Д. Г. Лоуренса или откроют его для себя впервые.
