– Нет, моя дорогая, я не жалею о своих словах. Конечно, лгать святым братьям – страшный грех, но я сделал это для их же спокойствия. Кроме того, вы же первая объявили хозяину постоялого двора в Париже, что ожидаете мужа. Почему я должен развенчивать ваш миф? Нет уж, приготовьтесь к тому, что до конца нашего путешествия вы будете именоваться баронессой Милборн, моей супругой.
Комната кружилась как сумасшедшая; Чарльз находился в самом центре карусели, и это почему-то очень нравилось Фрэнсис.
– Я хотела бы, чтобы вы называли меня Фрэнк, как это делают мальчики, – произнесла она неожиданно серьезно.
Чарльз нахмурился и некоторое время внимательно смотрел на нее, а потом вернулся к своему занятию.
– Проклятый сапог! – проворчал он. – Как приклеился. Ох! – Он потер больной бок. – Это не для моих сломанных ребер. Не поможете?
Фрэнсис хотела было возмутиться, но потом решила, что он прав. Глубоко вздохнув, она с трудом преодолела расстояние до Чарльза, опустилась на колени и взялась за сапог. При этом ее качнуло в сторону, а проклятый сапог никак не хотел поддаваться. И почему эта комната продолжает вращаться, когда ей так необходимо сохранять равновесие?!
На нее вдруг напал неудержимый смех.
– Вы и в самом деле сказали настоятелю, что Пьер и Луи воришки?
– Нет. Я только поинтересовался, хотите ли вы, чтобы я это сказал.
– О, пожалуйста, скажите! – Фрэнсис прямо трясло от смеха. – Я хочу посмотреть, каково будет выражение его лица.
– Вы совершенно несерьезно настроены, – строго заметил Чарльз, давая понять, как он недоволен ее легкомыслием. – А теперь слушайте внимательно и запоминайте. Я сказал, что Луи и Пьер – дети вашего дяди со стороны отца. Их родители умерли от лихорадки, поэтому мы забираем их с собой в Англию и теперь они будут жить у нас. Их ужасно воспитали, но, поскольку они сироты, упрекать в этом уже некого. – Он помахал рукой, привлекая ее внимание. – Фрэнсис! Вы вернетесь к моему сапогу? Он не слезет, если вы не поможете.
– Ох, простите.
Она взглянула вниз, весьма удивленная тем, что сапог все еще на ноге, и как следует потянула. Сапог неожиданно поддался, Фрэнсис качнулась назад и со всего размаху рухнула на пол, держа в руке сапог.
Хохот Чарльза огласил комнату, от его суровости не осталось и следа.
– Не вижу ничего смешного, – обиженно заметила Фрэнсис, стараясь сохранить остатки достоинства, что в данной ситуации было не так-то легко. – В конце концов, я сняла ваш проклятый сапог и, кажется, могла бы рассчитывать на благодарность…
– Черт возьми, да вы только посмотрите на себя!
Он хохотал еще громче, схватившись за больной бок, и Фрэнсис не на шутку рассердилась.
– Да, я упала; может быть, даже повредила себе что-нибудь. И все из-за вас!
– Надеюсь, вы ничего не повредили, – с трудом произнес Чарльз, тщетно пытаясь успокоиться. – А я тут совершенно ни при чем. Вы сами виноваты: не надо было за ужином пить так много настойки. Когда я увидел, как вы опрокинули в рот кружку, я решил, что вы к этому привычны. Мне и в голову не приходило, что с вами что-то не в порядке, пока…
Он замолк, бросив многозначительный взгляд на свой сапог, а потом разразился новым взрывом хохота. Фрэнсис уже была готова броситься на него с кулаками, но в этот момент в дверь постучали.
Чарльз поспешно поднялся и протянул руку Фрэнсис. Она с недоверием взглянула на свои ноги, поняла, что ей вряд ли удастся встать самой, и скрепя сердце приняла его помощь.
– Войдите! – крикнул Чарльз.
В комнату вошел монах в коричневом балахоне с горшком, от которого шел пар.
– Отец-настоятель прислал вам припарки, барон Милборн, – с поклоном произнес он. – Это его особый состав.
– Поблагодарите от нас отца-настоятеля, – Чарльз вежливо поклонился в ответ. – Ничто на свете так не полезно для синяков и шрамов, как свежий настой из трав.
– Совершенно верно, – согласился монах.
Довольный, он поставил горшок на стол и стал рассказывать Чарльзу, из чего состоит настой. Фрэнсис некоторое время пыталась прислушиваться к разговору, но вскоре поняла, что ей лучше прилечь, иначе она просто-напросто рухнет. Постаравшись сосредоточиться, чтобы не промахнуться, она, шатаясь, прошла по комнате и во весь рост упала на кровать.
Монах взглянул на нее в изумлении.
– Баронесса Милборн, я, наверное, должен выйти, чтобы вы могли раздеться? Когда вы ляжете в постель, я помогу вам с примочками.
– Весьма благодарен, но я сам помогу своей жене, – мягко возразил Чарльз.
Он проводил монаха до двери, рассыпаясь в благодарностях, что позволило ему не объяснять, почему его супруга улеглась на кровать в платье.
Фрэнсис услышала звук запираемой двери. Хотя глаза у нее были закрыты, она ощутила взгляд Чарльза, и от этого взгляда ей стало не по себе.
– Я не буду снимать платье! – предупредила она дрогнувшим голосом.
– Вам и не надо раздеваться, – спокойно и рассудительно произнес Чарльз. – Я все сделаю сам.
Фрэнсис нахмурилась, с тревогой обдумывая, все еще не решаясь взглянуть на него. Интересно, что это он собирается делать? Неожиданно что-то мокрое шлепнулось на ее больную щеку.
