Удар о клокочущую пучину не был смертельным, но бушующая стихия накрыла с головой, и вода всё же залила лёгкие. Ноги сковались каменной судорогой, как кандалами, и разум померк…
…Где-то противно капала вода, разнося эхо от каждого удара и отзываясь страшной болью в висках. Свинцовое тело пронзали тысячи иголок, и больно жгло в животе. Руки рефлекторно отдёргивались от горячей воды. Саднило горло, и распухший, прокушенный насквозь язык заполнял всю полость рта, не позволяя сомкнуть зубы. Глотательный рефлекс был нарушен. Периодические рвотные позывы вызывали конвульсии всего тела, выбрасывая из желудка и лёгких остатки воды. Мысли неуправляемыми обломками витали в голове, а чувства продолжали вести борьбу с водяным монстром. То и дело судорожно сводило одну мышцу за другой. Болезненно тукал нерв где-то в паху…
Прошло неизвестно сколько времени, когда скорее не головной, а спинной мозг послал слабый импульс мышцам, что надо отползти подальше от обжигающей воды.
Так червяк, даже разрезанный лопатой пополам, сокращается от капли кипятка. Так выпотрошенный и обезглавленный карась корчится и подпрыгивает на сковородке.
Тело, извиваясь, вползло на небольшую возвышенность и замерло в бессилии. Тяжелое хрипящее дыхание минут десять раздавалось в безмолвной пещере, где бил кипящий источник и клубился горячий пар.
Первая мысль, простая, как клочок рваной бумаги, шелохнулась в голове: «Больно…». Бабик попытался двинуть руками, и силы вновь покинули его.
Забытьё длилось ещё какое-то время, и снова мысль: «Больно… Жарко…».
Через полчаса он попробовал поменять положение затёкшего тела и память прошедших событий озарила разум болезненной вспышкой. Вспомнилось сразу всё: и первое предупреждение, и Мамай, и казино, и ледяной водопад…
Животный страх болезненными липкими волнами облапил всё тело и проник в каждую клетку мозга. Бабик, превозмогая боль и озноб, конвульсивными движениями поднялся и сел. Тяжёлое сиплое дыхание сопровождалось жалобным постаныванием. Глаза в темноте были широко раскрытыми и полными ужаса. В раздавленной душе больше не существовало места для гнева или ярости. Поверженный дух отказывался бороться. Кратковременный проблеск сознания позволил понять, что какая-то непреодолимая сила вероломно отбирает у человека, рождённого в любви и созданного для радостей, такую дорогую, неповторимую и единственную жизнь.
Бабик взорвался истерическим, клокочущим, захлёбывающимся криком. Рана на языке открылась, заливая рот горячей кровью. Челюсти сами смыкались, рефлекторно пытаясь разжевать мешающий крику язык и выплюнуть его. Физическая боль затмилась страхом….
Внезапно на голову вылилась тонна прохладной воды. Расчёт на отрезвляющий и приводящий в чувство эффект не оправдался. Человек зашёлся от визжащего вопля, не прерывающегося даже на вдохе, забился в судорогах, захлёбываясь кровью и уже не пытаясь её сглотнуть или выплюнуть. Руки бешено рвали одежду.
– Переборщили, – промолвил Серж, нервно теребя подбородок.
Марина давно сидела зажмурившись и закрыв уши руками. Это она только что опрокинула кубометр приятной на ощупь, как ей показалось, воды, на голову несчастного, уже действительно несчастного Бабика. Ей было до боли жалко его, и она искренне сожалела об устроенной экзекуции. Но не ради же самих пыток, а ради спасения души! «А вправе ли мы судить?» – вертелся в голове вопрос, и Марина не видела однозначного ответа. «Не судить вообще? Отвернуться? Позволить убивать других? Положиться на волю Божью? А мы на что, люди?.. Мы на что?! Нас Бог создал по образу и подобию своему…».
