А заметил часа через два, когда ему вдруг стало как-то непривычно горячо и херовенько. В глазках замелькали красивые звёздочки, а вошедший в цех Келебримбор чуть не выронил из рук чашку.
— Знаешь, про щиток ты вообще-то был прав… — пристыжено признал Саурон и поднял на эльфа налитые кровью и пылающие огнём глазищи.
— Ой, балдааа! Я же предупреждал! Зато теперь у тебя будет кликуха «багровый глаз», ахаха!
С этими словами сквозь громкий ржачь эльф достал из кружки чайный пакетик и примостил на морду другану.
По этому заботливому жесту и озорной нежности, промелькнувшей на миг в эльфячих глазах, Саурон понял, что хоть, видимо, и пожёг себе нахер сваркой ебучей всю сетчатку, но зато вполне имеет шансы побороться за дубовое сердце.
Весь день до самого вечера Саурон в красках представлял, как будет покрывать поцелуями желанного Тьелпэ, а тот обязательно будет смотреть на него обжигающим влюблённым взглядом, а потом Саурон его завалит и… В этих радостных и развратных мечтах, едва дыша от перевозбуждения, майа зашёл в гостиную.
И увидел как на диване сидит Келебримбор. И упоенно сосется с… Нарви.
При этом гном внаглую закинул ногу эльфа себе на… то место, где у нормальных существ должна быть талия, и облапывал бедро Тьелпэ своей огромной волосатой ручищей. Нолдо же кокетливым жестом наматывал рыжую бородищу на палец и свивал ее в колечки.
И нет бы чтобы вежливо удалиться и пойти курить и плакать куда-то в другое место. Так нет же ж! Саурон нагло подошёл вплотную, чтобы, раскрыв хлебало, наблюдать своё горюшко прямо из первого ряда.
— Какая жа… га… — начал Аннатар, но так и не определился на какое понятие это священнодействие больше похоже: на «жалость» или на «гадость».
Нарви оторвался от эльфийских губ, приподнял косматую бровь, сморщил нос-картошку и грозно сказанул облизывая слюни:
— Слышь, ты, блондинка крашена! Будешь на моего серебряненького вешаться — получишь хирдом по еблищу!
Гном хлопнул эльфа по жопе и отвернулся от майа, чтобы как ни в чем не бывало продолжить лобзаться. Но Келебримбор вдруг вырвался из его рук.
— Нарви! Ты охренел! А ну быстро извинись! Аннатар мне тоже дорог!
— Дорог как друг, надеюсь? — сердито прищурился бородач.
Келебримбор заворожённо посмотрел на майа. Тот состроил умилительно невинное и прекрасное выражение лица, с понтом «сами мы не местные, очи у нас честные». Любой, глядя в эти щенячьи глазки отдал бы ему все: кольца, деньги, сердце, почку. Но Келебримбор ответил только:
— Да я уж и сам не знаю…
Гном и майа с ненавистью переглянулись и хором потребовали:
— Выбирай, Тьелпэ!
Эльф посмотрел на Нарви, потом на майа, снова на любимейшего гнома. С силой зажмурил глаза и растерянно простонал:
— Но я не могуууу… вы мне оба нравитесь!
Аннатар грустно подумал, что зря он делал бомбу. Думал-то на государства эльфских разлучников сбросить. А при таком раскладе… скидывать новую бомбу на гномское царство смысла нет никакого — как знали и в морийском бункере окопались. Но майа все же взял инициативу в свои руки.
— Значит так. Я облегчу нам всем задачу. Объявляю турнир. Кто выиграет, тот и будет трах… любить Тьелпэ.
Вот только Аннатар забыл, что обычно инициатива делает с инициатором именно то, что он мечтает проделать с эльфом.
— Первый раунд: песенный поединок! — хитро объявил Саурон. Но Нарви оказался не таким уж и дебилом.
— Вздумал наебать меня, чудище? Хер тебе в ухо! С волколаками своими песни вой!
— Это правда нечестно! — поддержал гнома Келебримбор. — Айнур не переорать, если только ты не Лютиен. Пацаны, давайте лучше танцы. И, желательно, эротические.
В предвкушении приват-концерта нолдо развалился на диване, достал вино и бутерброды.
Саурон загадочно сверкнул расплавленным золотом глаз. Победа, считайте, у него в кармашке. Гном наверняка не знает, что все айнур танцуют почти также хорошо, как и поют. И Саурон вдохновенно, со всем пылающим чувством, идеально исполнил партию чёрного орла из балета «Орлиное гнездо». Вывертывать балетные фигуры ему не мешали даже рабочая форма и тяжёлые сапоги.
Что только майа не выделывал: и скакал, и кружил в воздухе фуэте{?}[Балетный поворот, вы знали? Я нет))], исполнял прочие сложнейшие пируэты. А завершил Саурон танцевальную композицию шпагатом кверх тормашками и стоя на руках. Дабы желанный нолдо заценил его крутяцкую растяжку.
Закончив выступление, Саурон поклонился и замер в ожидании оваций. Прошло минут пять. Потом десять. Но аплодисментов так и не последовало.
«Наверно в обморок рухнули от восторга!» — думал Саурон, все ещё пряча лицо в изящном поклоне. Почти угадал.
Наконец, майа отбросил с глаз взъерошенные золотые прядки и увидел, что Тьелпэ, завалив башню на плечо гнома, сладко сопел во сне. А Нарви сие безобразие пояснил:
— Мы с позолоченным такое старьё не любим!
— Это классика, придурок! — орнул в досаде майа.
— Смотри и учись, чучело валинорское, как плясать надо!
Нарви пустился сначала в лезгинку под весёлую песню:
А барло́ги в Мории самые большие, А гномы, а в той Мории самые крутые!{?}[Исполнитель Сауроныч, песня «Мория-Мория»]
