Олаф Бертран, перелистывая трактат Лютера «О рабстве воли», входящий в список запрещенной литературы на территории Империи, готовился к вечерней проповеди. У него было что сказать сегодня своим прихожанам. Слишком много в последнее время хаоса и напряжения между протестантскими общинами. Слишком много разделений. Слишком много индивидуальности. Слишком много лжи. И, слишком много путей, так или иначе, под благовидным предлогом, или не очень, приводящих к радикализму. Конечно, Олаф прекрасно понимал – разделения и разобщенность та самая уязвимая ахиллесова пята протестантизма, зародившаяся еще во времена Реформации. Лютер, Кальвин, Цвингли и другие отцы очищения веры сделали много блага для христианства, однако стоит признать сделали одну громадную ошибку, сильно нивелирующую остальные заслуги – вопреки желанию Христа, разделили христианский мир. Еще при жизни Лютера и Кальвина началось дробление, поскольку немецкий и французский реформаторы так и не сумели поладить между собой, и, хотя бы попытаться сгладить противоречия. Сейчас же, даже подумать страшно о том, насколько гигантское количество ответвлений произошло, как от лютеранства, так и от кальвинизма – плюс еще сотни других общин, не имевших к Реформации никакого отношения. Именно из-за этой разобщенности Католическая Церковь занимает сильную позицию, так как демонстрирует то, о чем молился Христос – единство и непоколебимость. Нет распрей, нет противоречий, нет разногласий – есть только одна вера, одно крещения и один Бог. До недавнего времени Олаф ломал голову, над тем, как бы исправить сложившееся положение. Как бы объединить настолько разношерстный протестантизм под одним знаменем, однако появилась новая, и куда более серьезная с фундаментальной точки зрения проблема – радикализм. Нет, радикальные формы, как и целые общины существовали со времен Реформации, а с подавлением протестантизма Инквизицией, когда Католическая Церковь устроила поистине жуткую массовую зачистку, приобрели более массовый оттенок. Тем не менее, радикалы, призывающие убивать людей только из-за принадлежности их к католичеству, пытаясь тем самым воздействовать на Святой Престол, оставались весьма и весьма маргинальной частью протестантизма. До недавнего времени. В последние же несколько лет радикализм похоже становился неким трендом. Олаф понимал предпосылки, понимал аргументы, понимал поставленные цели – все понимал, как и плачевный итог. Сегодня, в своей немаленькой общине, хранящей всю чистоту учения Лютера, он скажет об этом. Напомнит им слова Христа о лжепророках и лжеучителях, после чего объявит Данте Пеллегрини человеком, чья вере не имеет ничего общего с истинным библейским христианством, и запретит под страхом отлучения, любые контакты с «Детьми Виноградаря». Пора встать и громко объявить: хватит! – если другие бояться сделать подобный шаг. Террористический метод борьбы с Католической Церковью, пусть она и является Вавилонской блудницей, не христианский путь, а значит община Олафа должна абстрагироваться от него. Можно проклинать Папу и все католическое священство, можно и нужно опровергать их языческие догматы, можно… – да много чего можно! А, вот чего ни в коем случае нельзя, так: взрывать соборы с пришедшими на мессу католиками, убивать священников и нападать на монастыри – как вообще протестантизм сумел до такого докатиться? Олаф и сам не понимал. Наверное, все дело в лжепастыре Данте. Возомнил себя мессией протестантизма. Ну уж нет, – данное место давно занято и предназначалось оно скромному лютеранскому пастору – ему, Олафу Бертрану, положившему едва ли не всю жизнь на попытку объединения протестантизма в единое целое. Только так они сумеют набрать солидный вес и на равных вести борьбу с католиками. Путь же Данте – путь в погибель. Какое-то время можно досаждать врагу мелкими атаками – какое-то… Но потом они сожмут кулак и нанесут один сокрушительный удар, после чего протестантизм вновь, как в так называемую эпоху Темных Времен, откинет лет так на пятьсот назад. А, оно им надо? Конечно же нет. Значит, настало время провозгласить вещи своими именами: объявить Данте лжепастором и предать его анафеме. Олаф сделает первый шаг, а за ним потянутся остальные недовольные действиями самозванца. А, таких немало. Очень немало. Скорее даже, подавляющее большинство. Таким образом, спустя пару месяцев Данте окажется если не в полной изоляции, так в весьма затруднительной для дальнейшей деятельности, соответствующей его масштабным планам, положении. Тогда Олаф вновь сможет занять одно из центральных мест и продолжить работу над объединением протестантизма. Предстоит сложная и весьма кропотливая работа, поскольку реформаторство превратилось в разноцветное лоскутное покрывало и выработать единую систему, а главное убедить основных лидеров принять ее казалось невыполнимой задачей. Взять с одной стороны лютеран, а с другой Церковь «Светлой Пятидесятницы». Одни признают необходимость Таинство Евхаристии и Покаяния, хоть и видоизмененные от католичества, другие считают исповедь ненужной, а Вечерю Господню почитают не более, чем знак, совершая ее раз в месяц – в лучшем случае. Одни, согласно Лютеру и Писанию считают волю порабощенной грехом, отдавая дело своего спасения в руки Божьи, другие, согласно тому же Писанию, учат о полной человеческой свободе, уходя едва ли не в древнюю ересь пелагианства, осужденную еще Августином. Одни трактуют сошествие Святого Духа в день Пятидесятницы, как исполнения обещание Христа, исповедуя действие Утешителя в изменении испорченного сердца, другие учат о действии Святого Духа в реальном времени, считая тех, кто не говорит на иных, или как они считают – ангельском языке – неполноценными христианами. И, как можно примерить настолько противоположные взгляды. Впрочем, Олаф не намеревался объединять все сотни, если не тысячи разных по своим убеждениям общин, а стремился создать единую, как административную, так и иерархическую систему для традиционных протестантов, не слишком далеко ушедших от учения Лютера и Кальвина. Если подобный ход удастся, в чем Олаф не сомневался, то в новую систему войдет больше половины протестантского мира, а те что останутся за боротом, либо уйдут в настоящее сектантство, либо будут вынуждены изменить свои взгляды и примкнуть к новой единой Церкви, где Олаф несомненно собирался занять самое первое место. Все же, Бог именно его избрал для такой миссии. И, если Лютер в итоге проиграл, оказавшись на инквизиторском костре, то Олаф проигрывать не намеревался. Сегодня он сделает первый шаг, и уже завтра можно будет пойти в тотальное наступление. Он уже начал делать заметки на чистом листке бумаги, намечая структуру будущей судьбоносной проповеди, когда в дверь тихо постучали, а затем не дожидаясь ответа, в кабинет вошел его помощник. Олаф сразу почувствовал неладное – обычно живое лицо помощника было слишком бледным. Не говоря ни слова, тот протянул ему планшет, судя по верхнему значку в виде красного креста на белом щите, шла трансляция обращения Магистра, прямиком из Цитадели Ордена Тамплиеров.
