На другой день, проведя час с очень услужливой сотрудницей в библиотеке Тринити, я ознакомилась — с помощью подшивки лондонской «Таймс» — с последними новостями из Чили. Там в номере от 4 марта 1974 года, в рубрике «За границей», была напечатана короткая заметка о том, что двумя днями раньше тело Альфонсо Дуарте, редактора проправительственной газеты «Сантьяго», было обнаружено перед зданием газеты, далее сообщалось, что «ответственность за убийство взяла на себя марксистская революционная группа
В ту ночь я плохо спала и даже один раз проснулась, услышав возбужденные голоса, доносившиеся из коридора. Высунув голову в дверь, я посмотрела вниз и увидела, как, пошатываясь, вошли Карли и Шон.
— Если ты думаешь, что сегодня я снова буду трахаться с тобой, старый урод… — орала она на него.
— Почему бы тебе не убраться отсюда в Восточную Германию? — ревел он в ответ. — Хотя подозреваю, даже оттуда тебя выгонят гребаные наци-коммунисты, потому что ты гребаное порождение чудовищной идеологии.
Я закрыла дверь, пока никто не застукал меня за подслушиванием. Облегчение от того, что Карли не будет ломиться ко мне, омрачалось яростью — меня бесило то, кем стала моя подруга, и то, как обида на весь мир завлекла ее в чудовищную пучину, затягивавшую любого, кто окажется поблизости. Когда через полчаса Карли начала молотить в мою дверь, требуя, чтобы я ее впустила, я молчала, боясь пошевелиться. Она всех перебудила своими воплями. Я слышала, как Диармуид, тоже подойдя к моей двери, потребовал, чтобы Карли заткнулась, а она в ответ прокричала, что точно знает, я дома, и не перестанет орать, пока я ее не впущу. К их сердитому дуэту присоединился ворчливый голос Шона, пытавшегося взывать к здравому смыслу моей бывшей подруги. Диармуид сумел наконец утихомирить ее, пригрозив, что вызовет полицию. Через несколько минут за стенами моей комнатушки снова воцарился покой. Я погрузилась в тревожный неглубокий сон.
Я могла бы спать допоздна, потому что до обеда у меня не было лекций. Но в 8:20 в дверь постучала Шейла и вручила мне желтый конверт с надписью «Вестерн Юнион». Я никогда не любила телеграммы: они редко приносят хорошие вести.
Поблагодарив, я поскорее закрыла дверь, чтобы Шейла не успела полюбопытствовать, что мне пишут. Я села за письменный стол, опасаясь самого худшего — известия о том, что Питер, мой брат, убит в Чили приспешниками хунты или папа, измученный беспрерывными стрессами, умер от сердечного приступа (я всегда боялась, что он умрет скоропостижно, оставив меня в маминых когтях).
Я надорвала конверт:
Ты можешь прилететь в Париж? Я живой — едва! Нам нужно поговорить.
В то же утро я забежала в студенческое туристическое бюро на Графтон-стрит и нашла дешевый рейс до Парижа в конце недели. Потом, перейдя на другую сторону улицы, зашла на почту и дала телеграмму Питеру:
Прилетаю в пятницу. Что происходит? Карли Коэн здесь.
На следующий день пришел ответ от Питера, снова через «Вестерн Юнион»:
Не слушай ее. Все объясню. Встречу в пятницу в Орли.
Из-за сильной грозы, разразившейся прямо над аэропортом Дублина, мой вылет задержали на два часа. В Орли я оказалась почти в полночь. В первый момент, увидев брата, я была поражена. Казалось, он постарел на десять лет после нашей последней встречи всего несколько месяцев назад. Худой как щепка. Лицо нездорово бледное, анемичное. До странности часто и глубоко затягиваясь, Питер курил сигарету, и по его виду я решила, что он не спал несколько суток. Увидев меня, брат попытался улыбнуться. У него ничего не вышло. Мы обнялись. Все сорок минут, пока мы ехали в отель, в такси висела тревожная тишина, прерванная лишь пару раз рассеянными вопросами Питера о моих успехах в Тринити. Я спросила, давно ли он в Париже. «Десять дней». Мне не терпелось узнать, почему же брат связался со мной только три дня назад, разговаривал ли он с родителями.
Время приближалось к двум часам ночи. Краем глаза я ловила картинки, мелькающие за грязным окном машины: кафе до сих пор открыты, у дерева целуется парочка, дома непривычной архитектуры, блики фонарного света на мокрых от дождя улицах. Мне хотелось погрузиться в романтичную атмосферу города. Но все, о чем я сейчас могла думать, было: что сейчас расскажет мне Питер? Решится ли он сказать правду… или хотя бы выдать свою версию событий?
— Не жди слишком многого, — сказал Питер, когда такси остановилось перед отелем. — Эта гостиница примерно однозвездочная.
И это еще было слабо сказано. Отель «Ля Луизиан» оказался в высшей степени убогим. В вестибюле горела одна-единственная лампочка, свисающая с потолка на шнуре. За стойкой регистрации сидел ночной портье с таким видом, будто он находится в камере пыток. Побарабанив пальцами по моему паспорту, он переписал данные на какой-то официальный бланк, бросил мне ключ и указал на лестницу.
