Я встала с постели. Пошатываясь, доплелась да ванной. Поплескала в лицо водой. Это не разогнало мрака в душе. Наполнив раковину холодной водой, я погрузила в нее голову. Вытерлась, надела спортивный костюм, приготовила себе чашечку эспрессо, съела маленький стаканчик йогурта, после чего опорожнила сразу три порции высокооктанового итальянского кофе. Затем отправилась в спортзал. Полтора часа фанатичной работы на тренажерах помогли развеять существенную часть фармацевтического тумана. Домой я вернулась с «Нью-Йорк таймс» под мышкой. Устояла перед соблазном позвонить Хоуи и признаться в своем трусливом поступке. Сказала себе, что нужно пойти в ближайшее почтовое отделение и отправить Дункану вторую телеграмму, отменяющую все сказанное в первой и говорящую о моей любви к нему. Но другой голос сказал:
Но разве я сама не такая же? И откуда взялась эта «простота» — неужели я сама не понимаю, что никогда не впустила бы в свою жизнь подобную банальность?
Я попыталась сосредоточиться на газете, затем погрузилась в рукопись о первых днях эпидемии СПИДа, написанную журналистом из Сан-Франциско, который сам умирал от этой болезни. Пока я читала, из головы не выходил Джек. Как бы мне хотелось иметь хоть малейшую веру, убеждающую в гарантированном существовании за пределами этой жизни. Как хотелось думать, что все, кого я потеряла — профессор Хэнкок, мой любимый Киаран, Джек, — ждут меня где-то на небесах, в раю. Но идея любого иного мира, кроме этого, просто не укладывалась в моей голове, и я знала, что не уложится никогда. Но тогда каким же образом в ней уживались все тайны — все глобальные вопросы, не имеющие ответов, — которые жизнь подбрасывает на пути почти каждого человека, самая большая из которых: к чему в конце концов все приведет и почему все так чертовски сложно?
У меня не было ответов ни на один из этих вопросов, я просто боялась грядущего вечера. И новой боли для моих родных, которую, по сути, они сами и породили.
Я отсчитывала часы, остававшиеся до восьми вечера. Продолжала работать над рукописью, думала о том, что надо бы серьезно ее переработать, а для этого, видимо, придется кого-то нанимать. Но необходимо довести до читателя это жесткое, беспощадное донесение с поля боя со СПИДом, где свирепствовал враг, перед безжалостными атаками которого человечество было беззащитно.
В какой-то момент я, потерев уставшие глаза, посмотрела в окно. Был прекрасный осенний вечер, уже понятно было, что впереди бесподобный закат. Я снова приступила к работе и не поднимала головы до 18:30. Потом вышла, захватив кожаную куртку, и решила пройтись пешком до места.
Ветра не было, в воздухе уже ощущалось дыхание холода. Я зашагала по Бродвею на юг, прошла по улице, где ходил в школу Дункан, и снова подумала, ведь еще не поздно отправить вдогонку новую телеграмму и попытаться все исправить.
Я продолжала свой путь, мысленно повторяя одну строчку из французской песни: «
Я шла мимо того, что не так давно жители называли Шприц-парком — местом, где тусовались наркоманы, — пока Нью-Йорк не превратился в нынешний блестящий и преуспевающий город. Хотя я знала, что на Таймс-сквер наверняка еще открыто отделение «Вестерн Юнон», отправлять вторую телеграмму не стала. Слишком уж многое мне предстояло вечером, чтобы отвлекаться сейчас на это.
Я перешла на Пятьдесят девятую улицу, оттуда повернула на восток к южной оконечности Центрального парка, миновала Хэмпширский дом. Сейчас это был элитный жилой дом, но еще в середине века — гостиница и то самое место, где 10 мая 1950 года был заключен брак моих родителей, именно с этого места их жизнь пошла по непростой траектории, обретя некоторое равновесие лишь после того, как повзрослевшие дети разъехались, а развод помог стереть обиды и эмоциональные наслоения. Могли ли они представить себе, как все сложится и где они окажутся сегодня при столь радикально изменившимся соотношении сил между ними?
