В этом месте я задёргиваю занавески, потому как начинаются дела сугубо интимные и вас, уважаемые, абсолютно не касающиеся.
Итак, я заматерел. Стал солидным семейным человеком, на которого легла почётная обязанность заботиться о благосостоянии семьи.
Впрочем, я мало изменился – остался таким же "ковбойцем", каким был до женитьбы.
Мы с Таткой съездили в дальние веси навестить мою бабульку, заскочили на недельку на море и, вернувшись, поселились в её квартире. Я стал врастать в непривычную обстановку. Учиться говорить тестю с тёщей по утрам: "Здравствуйте". Налаживать отношения с
"чужим холодильником".
Поскольку я типус ещё тот, сосуществовать со мной новоприобретённым родственникам было, мягко говоря, сложно. Они наотрез отказывались воспринимать мой стиль поведения, мои шуточки на грани фола, моё наплевательское отношение к общественному мнению, моё игнорирование авторитета "старшего поколения". Шёл нелёгкий процесс притирки характеров, в котором Татка служила компенсатором резких движений.
После приезда я созвонился с коллегами, сообщил о своём прибытии, и мы составили график репетиций. Рабочий сезон должен был начаться первого сентября. Оставалось несколько дней на аклиматизацию в родном городе.
Начать процесс аклиматизации я решил с маленькой пирушки в компании Палыча. Сие мероприятие должно было "закрыть" холостяцкий период моей жизни и в то же время дать понять брату, что мой статус
"оттяжника" не изменился.
В назначенное время мы с ним собрались на моей квартире, дабы душевно распить энное количество спиртного и в меру оттопыриться.
Маман гостила у бабушки, квартира была забита неиспользованной на свадьбе водкой и, следовательно, являлась опасным плацдармом для тихого душевного оттяга. Этого обстоятельства я не учёл, к великому сожалению.
Мы открыли банку салата, нарезали хлебушка, колбаски, налили по полтишку, опрокинули, закусили, и процесс пошёл. Пошёл, родимый.
Сидим, беседуем о высоких материях, в головах плавает лёгкий хмель.
Обстановка самая, что ни на есть, приятная. Поднимаются вопросы глобальные, касающиеся мировой музыкальной политики. Поднимаются вопросы локальные – местные тусовочные сплетни и сенсации.
– Слыхал, "Липтон Клуб" распался? – вещает Палыч, хрустя огурчиком.
– Слышал, ещё бы! Весь город гудит!
– Чего они не поделили, как ты думаешь?
Я располагаюсь поудобнее и ныряю в пучину сложнейших аналитических умозаключений:
– Понимаешь, у них в команде – все звёзды. Куда ни плюнь – творческие индивидуальности…
– Ну! Чем это плохо?
– Каждый тянет одеяло на себя. У каждого своё собственное мнение, основанное на тараканах, которые водятся в мозгах всякого мало-мальски творческого субьекта…
– Ты хочешь сказать, что все творческие люди – долбоёбы?
– Сам ты долбоёб! – злюсь я. – Не долбоёбы, а люди со специфическим мышлением. Посмотри на Батьковича…
– А что Батькович?
– Ничего. Талантливый чувак с неординарным мышлением, а в башке – птеродактили водятся, не то, что тараканы. Издержки одарённости.
Наливай.
Палыч наливает по очередному полтиннику, и мы чокаемся:
– За рок-н-ролл!
Занюхав корочкой хлеба, Палыч погружается в раздумья. Вдруг он спохватывается:
– А я?
– Что – ты?
– А я что – не творческий чувак? У меня же нет тараканов!
Я долго хохочу, хлопая себя по коленям:
– Иди на себя в зеркало посмотри! У тебя тараканы похлеще, чем у
Батьковича. Он, по крайней мере, не опасен для окружающих!
– Ни хуя себе! – возмущается Палыч. – А я, значит, опасен?
– А скажи – нет! Кто на Настином дне рождения прохожих пугал?
На праздновании дня рождения нашей общей знакомой Палыч показал себя во всей красе. Он нацепил на себя майорскую форму, оказавшуюся у хозяйки в шкафу. В кителе с погонами и в фуражке, покрывающей пышную шевелюру до плеч, Палыч выглядел, мягко говоря, неожиданно.
Сначала он бродил по квартире, пугая гостей, не отличающихся адекватностью восприятия под влиянием наркоты и алкоголя. Потом, заскучав, он вылез через окно на тротуар, выволок вслед за собой полутрезвую барышню и под блюзаки "роллингов", шпарящие из квартиры, стал танцевать с ней посреди улицы. Через пять минут всё пространство вокруг запрудили зеваки, собравшиеся полюбоваться на майорчика с развевающимися патлами и в шлёпанцах, тискающего томную девулю. Зрелище было поучительным и познавательным.
– Да, – загрустил Палыч, – все мы малость не того.
– Ничего, это возрастное, – успокоил его я.
С увеличением объёма употреблённого спиртного нарушалась связность речи, и голову посещали самые неожиданные идеи, требовавшие немедленной реализации. Мы попели под гитару, посмеялись над фотографиями последней выпечки и открыли следующую бутылку водки. Она стала лишней. Всё вокруг путалось, языки заплетались, изображение окружающих предметов было нечётким и размытым.
