"топания ножками", но его слушать не стали. Невзирая на Андрюхины попытки "произвести впечатление", медсестра отвела нам три минуты на прощание, после чего выставила моих гостей за двери. И долго ещё из гулкого коридора доносились обрывки аргуновских комплиментов медсестре и её короткие рубленые фразы на манер: "Не положено".
А я с удивлением обнаружил, что от былой депрессии не осталось и следа. Она как-то незаметно испарилась, пока Аргунов доставал меня своими шуточками и хохмил о моих похождениях в загробном мире.
Действительно, какого чёрта смурить? Я же никогда не был смурным чуваком, и таких людей на дух не переносил! Что же это я других теперь напрягаю? Подумаешь, группа развалилась! Тоже мне, один свет в окошке! Зато я теперь свободен и могу сотрудничать с любыми интересными мне людьми. Грех этим не воспользоваться! Стану на ноги, и брошусь экспериментировать – я, ведь, давно этого хотел! Тогда не останется времени на то, чтобы заниматься хернёй и напрягать своих близких идиотскими закидонами. Заснул я со спокойной душой, чего давненько со мной не случалось.
Конечно же, проще что-либо решить, чем претворить своё решение в жизнь. Разумеется, я не перестал плавать в депрессняках сразу же после принятия решения "не смурить". Я, конечно же, смурил, кис, напрягал всех своими отвратительными выходками, но перелом произошёл. У меня исчезло желание убить себя. Во мне проснулась эдакая звенящая злость, кураж, кач. Я не хотел уходить, прикрыв за собой потихоньку двери. Я не хотел быть выброшенным на помойку воспоминаний. Я найду в себе силы остаться вживых.
Долгонько пришлось мне проваляться в больнице. Меня пичкали лекарствами, переливали кровь, ширяли болючими уколами. Каждый день меня навещали Татка и батя. Частенько заскакивал Аргунов – головная боль всех медсестёр в отделении. Человек, не понимающий значения слова "нельзя".
– Если нельзя, но очень-очень хочется, то можно, – втолковывал он очередной "сестричке", саркастически улыбаясь.
Больница с её строгими правилами, крахмальными халатами и горой всевозможных запретов повергала его в праведное негодование.
– Дуры, блядь, тупоголовые, рогулихи кривоногие, безмозглые, – ругал он медсестёр после попытки пресечения его очередной выходки. -
Не понимают, суки, что охуительное настроение лечит круче, чем все их сраные уколы.
Без мата он не мог обходиться физически, но матерщина его выглядела незлобливо и как-то естественно, что-ли…
– Ничего, ничего, – говорил он мне, – не плачь, мы на ноги тебя поставим, – и откупоривал очередную бутылку своего безумно дорогого грузинского вина, ящик которого ему недавно презентовали за хорошо выполненную работу.
– Да не плачу я.
– Вот и не плачь, – это у него была такая присказка: "Не плачь".
– Лучше пей вино – оно кровь восстанавливает.
Когда я смог нормально передвигаться и пошёл на поправку, Андрюха приволок мне в палату шашки. Целыми днями мы теперь резались в
"чапаева", доводя своими азартными воплями до опупения весь медперсонал.
Когда я лежал один, я много читал. Всё подряд читал – классику, модерн, приключения, детективы. А потом стали писаться стихи…
Понемножку, потихоньку… Я попросил привезти мне гитару, и часами теперь примерял свои новые рифмы на хрупкие плечики разных гармоний.
Вырисовывалось что-то новое, абсолютно незнакомое. Я старался поймать, запомнить это ощущение, чтобы потом развернуть его, дополнить. Я долго искал свою фишку, и теперь она стала проявляться именно здесь, в больнице. Если мне удастся её нащупать, то пара стаканов крови – недорогая цена за удовольствие. Удовольствие обрести себя.
Из этих болезненных ощущений родился "Втрачений"5 – первая ласточка своего стиля. Поиски, блуждания, находки и утраты.
Загубився в запахах лісових,
Чорне небо кутало погляд мій,
Регіт відьми плівся в гілках густих
І русалки щось шепотіли вслід.6
Было ли мне страшно тогда? Страшно – не то слово. Я же был сам не свой от ужаса. Я потерял всё. Я потерял друзей, я потерял себя, я потерял смысл жизни. А вокруг хохотала нечисть, жрала мою боль, пила мою кровь, высасывала мои мысли…
Нашепотіли розлуку прозорую,
Наспівали вогні у тенетах хащ,
Націлували шию зашморгами,
Але ти мене їм не віддаш.
Я, честно говоря, думал, что часть меня, пишущая стихи, уже умерла. Ведь было время, когда я был не в состоянии родить ни строки. Я ощущал себя пустым, выжатым, холодным и бесцветным. А теперь, смотри ты, пишется такое, что и не сравнишь даже с прошлыми
"удачами".
– Натка, послушай, у меня тут кое-что написалось, – она пришла, и я весь сочусь довольством и радостью.
– Может, тебе ещё нельзя напрягаться? – она, как всегда, переживает за меня.
– Какое там, напрягаться? Оно из меня само брызжет! Как сперма!
– Очень меткое сравнение! – Тата смеётся. Давно она так не смеялась.
– Ты будешь слушать, или нет?
– Буду, конечно, – она уселась на низенький табурет и смотрит на меня блестящими глазьями.
Пошла вступительная тема, куплет. Руки стали подозрительно мокрыми. Что это я так волнуюсь? В первый раз, что-ли, песни ей пою?
