– Жалко, – говорит пожилой мужчина. – Молоко доится, а девать его в эти дни некуда, пропадает.
– Скажи, как жили, к чему сейчас готовитесь?
– Жили как все. Но порядком всё достало уже. К лучшему готовимся. К лучшему…
Война, как каток, катится по земле, выжигая поля, дома и судьбы. Но поля вскоре вновь зазеленеют, дома починят, покорёженные судьбы людей вылечатся новыми заботами и радостями. Всегда так было, раны затягиваются, хотя и ноют иногда, при плохой погоде. Жизнь продолжается, и мы можем сделать её лучше или хуже. Каждый из нас.
Ночной город. Ни одного огонька. На фоне тёмного неба с трудом угадываются силуэты измученных домов. Ни детского смеха вечерних дворов, ни музыки из кафе, ни шума проезжающих машин. Только иногда вдали залают собаки, не поделившие территорию или полуобглоданный, почерневший, ещё не убранный труп.
Город погрузился в тревожный сон больного человека, когда мозг видит смешанные видения из прошлого, настоящего и вымышленного. В квартирах, где выбитые окна завешены одеялами, чутко спят взрослые. Дети уснули с наступлением темноты. Во сне они безмятежны и не просыпаются даже от звуков взрывов на заводе, где засели остатки нацистского батальона и солдат ВСУ, взявших город в заложники.
Маленький домик, притулившийся в островке частного сектора между двух металлургических гигантов, приютил на эту ночь. На стенах фотографии чьей-то свадьбы и детей. Прошлая жизнь покинула этот дом, может, в конце февраля, когда всё начиналось, а может, позже, под звуки взрывов.
Хорошо бы она вернулась, когда всё закончится. А сейчас к тумбочке со старым видеомагнитофоном приставлены автоматы, на полу валяются разгрузки. Снаружи, за чудом сохранившимся окном, тихая улица с чёрными опустевшими домами и кустами сирени.
Город спит под шелест распустившейся листвы. На улице запахи тополей, цветущих яблонь и абрикосов забивают трупную вонь и запах остывших пожарищ. Весна вступила в свои права и уже готовится передать эстафету лету. Осталось совсем чуть-чуть, и жаркое солнце прогреет дома и тротуары. Ремонтные бригады восстановят электрические провода и дадут свет.
Город оживёт. Он уже оживал один раз после освобождения от фашистов, воспрянет и сейчас, освобождённый от их последователей.
Ненавижу женские крики. Женщина не должна кричать. Она может плакать, смотреть зло, поедать глазами, но никогда не кричать.
Шумными рядами рынка то тут, то там крики раздосадованных, отодвинутых, обманутых на десять рублей. И все женскими голосами, пробиваясь сквозь ровный гул мужских.
Визгливые крики воспитательниц в садиках. Чтобы их услышали, они меняют тембр на высокий и скрипучий. Для их профессии это так же постоянно и верно, как отличие классического итальянского пения от русского народного, когда верхние звуки перемещаются по нёбу назад и звук становится горловым.
Взрыв – и через паузу женский крик. Ненавижу. Сыплется штукатурка, всё вокруг в дыму, имеющем запах сернистого иприта и дистиллированной горчицы, и всё это круто замешено на запахе свежей крови. И женский крик. Он мешает оглушённому мозгу сосредоточиться, понять и оценить. Он потом долго всплывает в памяти – взрыв, и через паузу женский крик, полный первобытного отчаяния и бездны.
Через пару дней сквозь сон пробился грохот и женский крик. Вскочил, оделся, выскочил в коридор. Оказывается, в соседней палате женщина с приступом эпилепсии упала с кровати. Потом ещё долго стоял и вглядывался в темноту у приоткрытого окна…
Хуже женского крика только крик ребёнка, его стоны и плач. Маленькая девочка с перебитыми осколками ногами. Она ещё не понимает, что произошло. В её глазах испуг и боль, проступающая сквозь блокаду вколотого наркотика.
Но иногда хуже детского крика только их отрешённость от трагедии. Девочка лет десяти спала дома, когда снаряд разорвался прямо в соседней комнате, убив маму и покалечив папу. Девочку привезли в больницу. Множественные ссадины от битого камня и стекла, ну и контузия. Она лежала, свернувшись калачиком, и не подавала признаков жизни. Ей в один момент вдруг стало нестерпимо одиноко и неинтересно жить.
В 2014 году, к зиме, когда жизнь стала возвращаться на Донбасс, я в Луганске вышел с одной встречи на улицу, подышать зимним воздухом. И не сразу понял, что не так. Это был детских смех с детской площадки неподалёку. Забытый за лето и осень детский щебет в полупустом, сером и неуютном зимнем городе.
Я хочу больше не слышать криков боли, ни женских, ни детских. Я хочу, чтобы в моё открытое окно всегда доносился детский неразборчивый гвалт с детской площадки. Я так хочу…