Благодарим. Машину загоняем к стене старого клуба, под раскидистую липу. В клубе была чья-то располага, сдвинутые стулья изображают кровати, на полу грязные маты, рядом мятые упаковки сухпайков. Сейчас пусто. Располагаемся на крыльце, ждём и слушаем. Людей, если не считать человек пять напуганных со двора напротив, ждущих КамАЗ, никого.
По дороге, по которой только что проехали, накидали «градами». То тут, то там бахает что-то тяжёлое. Витя, третий наш спутник, на слух определяет:
– Сто пятьдесят второй… Сто двадцатый…
Прошла пара вертушек. Впереди Ка-52, сзади уступом Ми-24. Идут над самыми деревьями. Ушли левее. Минуты через три возвращаются.
Почти над нами с воем пролетают наши «градины», туда, на северо-запад.
– Нет, так не пойдёт, давай КНП найдём, там обстановку узнаем и комбата подождём, – предлагаю я.
Только садимся в машину, видим, что на край улицы выходит группа солдат. Идут тяжело, устало. Форма грязная, лица почерневшие. Представляюсь. Оказывается, разведка возвращается, с командиром.
– Ночью группировались в низинке. Мы их засекли, передали по инстанции. Но арта молчала. А утром попёрли. Без артподготовки, напролом. Штук шесть танков, восемь немецких «Утюгов», как наши «бэхи», на гусеницах, только высокие. И пехота.
Резервисты и кавказцы позиции побросали и почти без выстрелов ушли. Наших осталось ни о чём. Мясорубка!
– Комбат там?
– Там, боюсь, в самую задницу полез… Мы на КНП, там начштаба. Давай за нами, покажу.
КНП – уцелевшая мазанка с сараем, почти в другом конце улицы. Один боец в палисаднике копает щель, кто-то курит. Разведчики ушли во двор.
– Как НШ найти? – спрашиваю у бойца.
– Вон он, на крыльце.
Здороваемся.
– Как обстановка?
– Не знаю… Связи нет, глушат.
– Людей пошли!
Машет рукой. Подходит Коба, тот самый командир разведки. Достаёт карту, смотрим обстановку.
– Они пошли вот здесь и здесь. У нас как раз в этом месте выступ получается, они, видимо, решили нас отсечь и окружить. Резервисты убежали, в пулемёте даже лента целой осталась.
Начштаба смотрит молча, как будто впервые видя. Потом надевает броню, зовёт бойца.
– Я пойду на правый фланг, посмотрю…
Уходит. Коба смотрит молча вслед и качает головой.
– Чай будете?
Над нами появляется неприятное жужжание.
– Прячемся, они квадрокоптер запустили.
Сидим под ветками побитого осколками клена. Жужжит совсем рядом. Далёкий оператор безнаказанно направляет свою игрушку над самыми крышами, вдоль улицы. Кружит минут пять, потом улетает. Засёк или нет? Прилетит?
Пронесло.
Пьём чай. Коба рассказывает, что в батальоне предыдущий комбат, которого сняли месяц назад, куда-то подевал половину оружия, числящегося на батальоне. Бухал. На передке не показывался. На людей плевал. Личного состава осталось человек 100. В каждом взводе по 10–15 человек. Новый комбат с передка не вылазит. С людьми говорит. Воровство тыла и пьянки прекратил.
– Сколько сейчас на передке?
Он задумался:
– Человек двадцать пять, наверное…
После чая вышли к машине. Ждём. Опять пронеслась пара вертушек, но отработали совсем близко, в полутора километрах.
Выбегает Коба.
– Видел, куда работали?! Они уже тут! Мы снимаемся! И вы уезжайте!
– Связи так и нет?
– Нет! Глушат.
– Людей сколько у тебя?
– Здесь человек 15.
– Отправь по два – «глаза». Будем хоть обстановку знать. Если бы подходили, стрелкотня была бы, а уже полчаса как тихо…
Коба смотрит на меня, потом отрицательно качает головой:
– Уходим. Съездите на хутор, там Ермак, пусть «Урал» для эвакуации пришлёт.
С горем пополам находим Ермака. Довожу просьбу Кобы, честно добавляя, что, на мой взгляд, необходимости эвакуироваться нет. Но решайте сами…
– А вы к кому? – спрашивает Ермак.
– К комбату, договаривались на сегодня…
– Как вас зовут? – оживляясь, спрашивает он.
Называю позывной и имя.
– Он говорил! – Ермак тепло меня обнимает. – Теперь нас пятнадцать! Я сейчас несколько человек к комбату отправляю, вы поедете?
Конечно, поедем, раз такое дело.
В дребезжащем кузове «Урала» доезжаем до лесополосы, оттуда ещё пешком. Окопы возле узкой дамбы. Позади хлопает восемьдесят второй миномёт.
– Молодцы танкисты, вышло наших три коробки – и сразу одну укроповскую сожгли. Потом ещё одну. Арта накинула, пехота залегла, а потом отходить стала. – Комбат, устало оживлённый, рассказывает обстановку.
– Там, впереди, наши остались, которых «укропы» обошли, надо их вытаскивать. Идём?
Идём.
Левее, в километре, продолжали работать вертушки, с шумом отстреливая свой б/к по лесополосам. Мы шли по паханному, чуть поросшему травой полю. Километрах в двух встретили ротного. Рядом валялся чей-то окровавленный рукав и ошмётки бинтов.
– У нас два лёгких трёхсотых, – сообщил ротный. – Еле их увидел. Неожиданно появились и поперли. «Шмелями» их, но то недолёт, то деревья.
Ещё пятеро были на краю лесополосы у берега ставка. Рядом укроповские двухсотые и следы крови. Сожжённый бронетранспортёр, рядом автомат в крови.
Комбат расчувствовался и обнял парней.
– Спасибо!
Уставшие ребята с потухшим взглядом, честно справившиеся со своей работой.
Всего в батальоне 3 двухсотых и 3 трёхсотых.