« Как мало знают о нас, и как наивно полагают, что все знают. Звонил Ваня, спрашивал, как дела. Ответила, что как обычно. Предложил встретиться, ну мы и встретились. Снова завел тему ту, которую не следовало. Я молчала очень долго, а он, время от времени, что-то говорил. Отрывками. Затем, довольно сухо, я напомнила ему о том, как не люблю об этом разговаривать. Это темы для Лены. Он понимающе кивнул. Он и правда понимал, как я ненавижу это, но, видимо, не просто так завел разговор. Кажется, в тот день, он дал мне понять, как она меня любит. Или любила, во всяком случае. А я и без него знала. А еще он дал мне понять, что она думает обо мне, и даже это я без него знала. Но она сама не подпускала меня к себе. Она всегда была трусихой и плаксой, ее все жалели. А я была холодная – снаружи, и совсем другая – внутри. Но кому какое до этого дело? Все сложилось совсем не так, как ожидали… И вот сидел Ваня передо мной, рассказывая столько всего, чего я не знала и не слышала о ней. А затем загнал меня в угол. Ненавижу, когда так делают. «Дневник пишешь», – то ли спросил он, то ли сказал утвердительно. Я повела плечом и не ответила, ненавидя себя за что-то… И тут я вспомнила, как несколько лет назад, когда проект почти только начинался, у меня был один дневник… Рваный, потрепанный, который я так старательно вела. Даже аккуратно. А потом он исчез. Я искала его так же долго, как и Лена свой кулон. Только Лена его не теряла, это все я… И я… И я не теряла свой дневник. Я поняла это спустя какое-то время молчания, наедине с Ваней. Он полез в свой чемодан и достал его оттуда! Я готова была провалиться под землю, лицо вспыхнуло, а руки мелко задрожали. Я хотела было выдавить, как ненавижу его, меня мучила такая боль, обида, ненависти, сожаление… Я хотела было сказать, как ненавижу, но неожиданно для самой себя, расплакалась… Он сунул его мне прямо в руки, а затем погладил по голове со словами: «Никогда не теряй такие вещи…», я прижала дневник к груди, опуская лицо вниз. Терпеть не могла плакать. Но в этом дневнике все то, чего я так боялась. Мои страхи. Я ведь ненавидела, чтобы люди знали об этом… И, кажется, все почти вернулось на свои места… Но только потом, спустя пару недель, когда я все же решила открыть этот дневник… Я поняла, он взял то, что ему никогда не принадлежало…»
Окно было открыто настежь, и с улицы задувал прохладный весенний ветерок, а где-то вдали был слышен сигнал скорой помощи. Ее телефонный звонок не изменил ничего, но отчего-то внутри все перевернулось. Ее ненужный вопрос: «Как дела?», мое ненужное: «Как обычно». Зачем она звонит мне? Наше общение почти рано нулю, если не считать одного звонка в месяц, с одним и тем же вопросом, с одним и тем же ответом. Я сидела, слушая коротки гудки в трубке, наблюдая за хмурым небом Лос-Анджелеса. Теперь я живу здесь и вряд ли уеду обратно. И меня все устраивает, почти все. С некоторых пор, однажды в баре, мы пересеклись с Сашей, он потрясающий музыкант и хороший человек. Не задумываясь ни о чем, почетно беря пример с Волковой, утром я оказалась в его кровати, с трудом, но все же понимая, что произошло. Так он и попал в мою жизнь. Когда никто не ждал. Наши отношения стремительно развивались, и по мере общения с ним, я открывалась, рассказывала то, чего больше обещала не касаться. Но это убивало меня изнутри. Я не могла жить без Юльки, по крайней мере, я не врала себе в этом. Саше я рассказывала очень многое, но не все. Есть вещи, которые останутся только со мной, о которых никто не должен знать. Потому что это не мое, и не ее – это наше. Пусть и прошлое, глупое, временное, сумасшедшее. Наше. Как мне нравится это слово, жаль, что теперь это всего лишь слова. Саша теперь вроде мой парень, и вроде я его люблю, или ошибаюсь, по крайней мере мне с ним хорошо. Он дает мне советы, как все это пережить, но мне по-прежнему хреново. Наверное, именно из-за этого, я и решилась обратиться к психологу. Иначе, никто мне уже не поможет. Я не представляю себя, как сольного исполнителя, отдельную единицу, ведь Тату – вся моя жизнь, она – вся моя жизнь…
