Тропа была прикрыта травой, засыпана листьями, но кое-где просматривались отпечатки копытных. Антон в таких случаях присаживался, как бы сверяя известные ему приметы, а сам втайне от спутников примерял подкову на след. Он и сам не мог бы себе объяснить, зачем это нужно, но ведь должна же эта подкова послужить ориентиром, на что и прадед Никита настоятельно намекал.
За Антоном шел полковник, поначалу часто оглядываясь. За ним - Изольда, доктор, Смирнов. Артиллерист, шествуя шестым, претыкаясь о препоны и предметы препятствия, сильно замедлял продвижение, хотя ничего, кроме пары весел, не нес. Матрос замыкал шествие.
- Самый храбрый впереди, самый умный сзади, - бормотал он.
Антон вновь присел, раздвинув траву, и сразу осенило: оно. Подкова легла на отпечаток копыта, переднего правого, самым естественным образом. То, что след был скорее коровий, чем лошадиный, и уж во всяком случае, ослиному никоим образом не соответствовал, не смутило его.
Павличенко мычал и покряхтывал, так что даже полковник не выдержал.
- Что это там скрипит и похрюкивает при ходьбе? Что там все время ёкает?
- Это Павлыченко дурачится, - сказал матрос. - Настроение нестроевое. Не ходок, а какая-то путаница под ногами. Как хочет, так хаотично и движется. - Хотя успевал, проявляя не свойственную ему заботливость, забегать вперед и смотреть ему под ноги.
Сам он непрестанно отлучался то влево, то вправо, реализуя преимущество длинных ног и стальных сухожилий. Уходя под ветер, возвращался порой с наветренной стороны.
Бросался за птицами, зайцами, несмотря на то, что, по словам бывшего егеря, ловля и травля их в этот период запрещена. И всячески задирал артиллериста.
- Ноги не носят труп. Ну его, этого Павлыченко на произвол судьбы. Пусть на веслах наверстывает. Или возвращается в этот ваш Засрополь, пока дорогу назад не забыл. Смерть осмотрительна, - говорил он. - Убивает только нерасторопных и нерадивых. И тебя убьет, Павлыченко, если будешь дурака валять. - Но артиллерист не отвечал. - Это в нем дурь, а не хворь. Уже бы у финиша были, если б артиллерия не артачилась.
К полудню, однако, и он приуныл и, мешая причитанья с чертыханьями, первый заговорил о том, что пора, мол, дать натруженным ногам заслуженный отдых. Остановиться, силы восстановить. Ни у кого это предложение возражений не вызвало, и едва только нашлось подходящее место, менее дремучее и более годное для того, чтоб расположиться и развести костер, все побросали ноши и упали в траву. Силуэтом, лишенным сил, Павличенко прислонился к сосне.
К удивлению Антона, в этот присест с пищей было покончено, тогда, как он рассчитывал, что припасов хватит, по крайней мере, на три дня. Он еще раз ужаснулся аппетиту воскресших.
- Вкусная была пища, - сказал матрос. - Но сожрана, к сожалению. От трехдневного запаса только запах остался. Съели заплечные ноши, свели к нулю, но зато далее будем налегке двигаться. Но ничего, ужинать можно лесными жителями, - оптимистически продолжал он.- Зверь, пищи ища, сутками рыскает. Чтоб удовлетворить первобытные потребности в еде не обязательно мешок за спиной таскать. Огромный выбор воробьев в этом лесу. Птиц небесных, зверей земных. Ужинать будем в движении.
Тронулись далее.
С шумом и карканьем пронеслась стая ворон - словно ветер веером окатил. Стая взбодрила воздух: ветер стал наседать, гулять поверху, и всё усиливался. Он налетал порывами - с неравными промежутками, в течение которых нервно переводил дыхание, и опять дул. И поначалу не очень страшил, хоть и стращал.
Уже через час путники опять выдохлись и остановились.
- Это Вовка ветер наслал, - сказала Изольда. - Тронул тех ворон у моста, они и разбудили ветер. Пожинаем бурю теперь.
- Заказал нас? - спросил Антон, ибо знал, что на местном жаргоне: ветер наслать - заказать убийство.
- Я попутный заказывал, - сказал матрос.
- Попутный? - возмутился Смирнов. - Нам надо зюйд-ост, а он норд-вест дует.
- Это мы не туда движемся, - возразил матрос.
- Антон лучше знает.
- Узнаете альбиноса носатого? - Изольда указала на белого ворона, пролетевшего низко. - Это они нам за обстрел мстят. Говорил же Антон, нельзя в них стрелять.
- Антон, Антон... Только и слышу: Антон. Прямо антоновщина и тамбовщина, - проворчал матрос.
- Может сам нас поведешь? - сказала Изольда.
- Вот у нас во время службы на Каме антиповщина была. Антипов, кондуктор был. Спокойный, как дохлая рыба. Его еще антипапой звали, п.ч. католиков не любил. Но это к слову, а антиповщина заключалась в том, что как он уснет, так ему кошмары мерещились. И более того: воплощались в жизнь, будь то дьяволы либо львы. И не в виде бестелесной сущности, как то: призраки, эфемеры - нет: все его изображения из глубины души тут же материализовались в натуре. Шторма, бывало, такие закатывал, какие и в Тихом океане неслыханны. При всем при том, что на Каме не бывает штормов. Мог с корабля перенестись на бал или перенести бал откуда-нибудь из Вены прямо на палубу.
