Вот ведь как... — сказала Алена, по-бабьи горемычно подняв брови, что также было неожиданно в ней. Спросила: — Видишь, как бывает, Сережка?.. — И замолчала. В беседке надолго установилась тишина.
Дощатый пол рассохся возле ножки стола, в щели пробились трава и даже какое-то хилое деревцо.
— Уедем, Оля?.. — попросила Анастасия Владимировна.
— Нет, мам, я не поеду. Для меня это важно. Ты не понимаешь.
— Я все понимаю... — сказала Анастасия Владимировна. — Но зачем же все так?
— А что тебе унывать из-за меня? — спросила Алена. — Я уж как-нибудь сама размыкаюсь. — Никогда она так грубо не разговаривала с матерью. — Я останусь, даже если тетя Валя будет гнать меня.
— Что ты! — испугалась Анастасия Владимировна. — Валентина отходчивая, поймет...
Алена презрительно шевельнула бровями и еще крепче стиснула в пальцах шершавую скамейку.
Анастасия Владимировна была унижена вместе с дочерью и, когда собралась пойти выяснить отношения с Лешкиной матерью, умоляюще глянула на Сергея, словно он был бронирован от унижений и на том основании мог защитить Алену.
* *
*
Солнечное пятно у входа в беседку ожило, когда Анастасия Владимировна, выходя в сад, тронула юбкой листья хмеля, и заколыхались в воздухе серебристые ворсинки. Потом, когда отшуршали по траве ее легкие шаги, — яркое, с неровными краями пятно у входа опять застыло на некрашеном тесовом полу.
А когда Сергей посмотрел на Алену, ее черный костюм и рассыпанные по плечам волосы опять ненадолго слились с темным фоном живой плотной изгороди за ее спиной. Опять белым пятном увиделось ее лицо, потом глаза. Но теперь они были обращены на него. И тлели в зрачках непонятные зеленые огоньки.
Сергей предложил единственное, что мог:
— Давай я тебя провожу в Никодимовку...
Алена мотнула головой: нет.
— Не надо было мне совсем впутывать тебя... — Сергей помедлил.
— А я думаю, зачем вообще путалась с вами всю жизнь? — сказала Алена. — Вот и получилось: ни то ни се. Лучше бы водилась с девчонками, как положено. А я — около вас. И достукалась.
— Старое ковырять поздно теперь! Но переиграть можно еще! Кто-кто, а я тебе не помешаю.
― Не помешаешь, — согласилась Алена. — Этого ты, если тебя даже попросить, не сделаешь... Ты, Сережка, многое можешь. Даже в морду дать. Но если наверняка уверен, что дать следует. А так чтобы с маху, с первого побуждения — нет. Ты внутри выскобленный какой-то. Ты, прежде чем сделать, все обдумаешь тысячу раз и конечно, будешь прав. Так жить проще!
— А тебе откуда знать? — спросил Сергей. — Может, это потрудней в тысячу раз?
— Нет, — сказала Алена. Потом согласилась: — А может, и трудней... Но так делают себялюбцы! Понял? Им кажется — они думают о других, а думают о себе, чтобы не мучиться потом из-за ошибок. Ходить без пятнышка разве не легче?! — Голос ее задрожал. — Ты даже полюбить просто так, без оглядки не сумеешь — ты будешь всю жизнь советоваться сам с собой: Скажешь, что я не права?
— Ничего ты не знаешь: кто что как умеет...
— Про тебя знаю. Ты не умеешь. Ты бережешь себя от лишних болячек. И не понимаешь, что боль тоже бывает счастливой. Вот и станешь всю жизнь прятаться за дружбу, чтоб поспокойнее. А любить — надо силы много!
Сергей молчал, думал. Может, он и правда уродился излишне предусмотрительным, чтобы постоянно взвешивать: как да что. Но никогда не считал это пороком. И тут же, словно в подтверждение Алениных слов, заметил, что сидит в несколько нарочитой позе: облокотившись на колени, сгорбленный, будто сознательно демонстрирует подавленность. Выпрямился, оборвал несколько полукруглых листьев хмеля за спиной и стал рвать их на кусочки: сначала пополам, потом на четвертушки, потом еще мельче.
— Я просто не умею напрашиваться или навязываться, — сказал он, — ни в друзья, ни в знакомые... ни в кого-нибудь еще. Нужен я человеку — и он мне нужен; а если нет... значит, как-нибудь.
— Правильно! — подхватила Алена. — Ты хочешь, чтобы тебе все на блюдечке. Хоть дружбу, хоть любовь — чтобы спокойная, надежная. А за нее борются, Сережка! — Алена повысила голос, и, хотя глаза ее были сухими, в голосе закипали слезы. — И уж когда она есть — так просто ее не отдают! А ты отдашь! Не будешь бороться! Пойдешь и станешь раздумывать: имел ли я право?.. Такой вот ты!
— Какой есть, — жестко, чтобы не выдать справедливой обиды, ответил Сергей. Он мог бы напомнить ей, что разговор должен быть не о нем и что лучше оставить его в покое...
— Правильно! — опять горестно согласилась Алена. — Тешься этим! Многие так утешаются: «Какой есть, такой и буду!»
Очень кстати скрипнула дверь за садом, послышались голоса женщин. Алена умолкла, сдвинув брови. Оба испугались, что женщины явятся в беседку. Но дверь захлопнулась, и опять стало тихо.
— Чего ты хочешь, Алена? Если тебе нравится принимать на себя оплеухи вместо Лешки — принимай! А при чем тут я?
Лицо ее стало испуганным.
