— Я не знаю... У них, видите, свои заботы круглый год... Они ж с Ольгой с детских лет вместе... Словом, куда-то собирались, я толком не поняла... — Кажется, впервые в жизни Анастасия Владимировна так легко и хладнокровно врала — до того несимпатична была ей Галина.
— Они должны были ждать нас! — так же легко и правдоподобно соврала ей в ответ Галина. И чуть более громко сообщила Николаю: — Они куда-то убежали!
В голосе ее чувствовались деловые, решительные интонации. Что-то — неожиданное ли вмешательство Сергея или разговор с братом, с Лешкой, — но что-то определенно раскрепостило ее, освободив от скучной обязанности выглядеть подавленной, убитой. Теперь она двигалась и разговаривала с привычной резкостью. И нетрудно было представить ее такой: решительной, энергичной. После короткой паузы она сказала:
— Если появятся, передайте им, пожалуйста, что мы искали их. Может, они уехали в деревню?
― Может... — ответила Анастасия Владимировна. И сама испугалась: — Нет, не должно бы...
— До свиданья, — сказала Галина. И Николай сказал «до свиданья». Мать Алены не ответила.
* *
*
Пусто и ярко было над Никодимовым озером. Иногда оно кажется родным, знакомым, а иногда, как теперь, бывает холодным, чужим. И лежит в камышах, не уснувшее, а оцепенелое, погруженное в тягучие, невеселые думы.
Заимка, как и следовало ожидать, была пуста. Сергей вернулся к затону, где оставлял «Наяду». И теперь сидел на берегу, под кустами, на том самом месте, где первый раз видел Гену.
Над кедрами, над озером, над камышами висела вязкая, расслабляющая тишина. По гладкой воде метнулась к берегу одинокая струйка и тут же сникла, не ко времени или по недомыслию всполошенная чем-то или кем-то.
Лет пятьсот, а может быть, тысячу назад — этого даже старики толком объяснить не могут, хотя берегут в памяти такие подробности прошлого, каких о самом себе через пару лет не вспомнишь, — здесь не было ни Кирасировки, ни тем более Южного, ни теперешней Никодимовки, ни самого озера, а стояла непроходимой стеной, окруженная глухими урманами тайга. Зверь чувствовал себя здесь привольно, а человеку пути были заказаны. Много смельчаков пыталось найти дорожку через урманы, но кто уходил в трясину — не возвращался. Один лишь угодный богу старец Никодим жил тут среди непуганого зверя, птицы, питаясь ягодой, грибами, кореньями. Спину богоугодного Никодима прикрывала рогожа, пробуревшая от пота, что зарабатывал старец Никодим в молениях, а грудь скрывала белая, до колен борода. Жил он тут испокон веков, лишь время от времени наведываясь к людям, чтобы посмотреть, все так же ль корыстен и грешен человек, как год или многие годы до этого, и оставался опять один разговаривать с богом. И уж какая там вышла у них по этому поводу дискуссия, но строго-настрого не велел бог показывать людям дорогу сюда, потому как грозила им большая порча от этого, ибо не могли еще люди в добре жить, в согласии, не было настоящего братства между ними. Били зверя люди и птицу, вылавливали рыбу по таежным рекам не затем, чтобы только поддерживать дух в теле своем, а чтобы сверх того еще разные услады получить, один перед другим этими усладами выхваляться, и не за труд человека почитали, не за праведность, а за удачу, за скаредность да за многовластие.
