Мне пришлось просить его насадить наживку на мою леску, поскольку я совсем в этом не разбиралась, не говоря уже о том, чтобы самой забросить удочку в воду. Когда он сказал «закидывай удочку», я посмотрела на него так, будто он просил меня полетать на его космическом корабле. Он рассмеялся надо мной и велел забросить удочку. Теперь я понимаю, что он говорил не буквально, но по какой-то невообразимой причине, именно это и произошло. Я не совсем уверена, как и почему, но моя рука разжалась, и удочка выскользнула прямо из нее. Все произошло, будто в режиме замедленного движения, и, тем не менее, я никак не могла это предотвратить. У меня перехватило дыхание. Он выкрикнул «нет», а потом так сильно рассмеялся, что его лицо стало ярко-красным от смеха. Именно в тот момент я столкнулась с дилеммой: рассмеяться или умереть на месте. Я понимала, что готова сделать и то, и то.
— Что же мне теперь делать? — смеясь, спросила я, отметив про себя, что некоторые тоже видели, что я наделала, и теперь тоже смеялись.
— Я залезу в воду и достану ее, если ты... если ты прокатишься на тарзанке хотя бы раз.
Я больше не слышу смеха, все звуки пропали от чувства страха и предательства:
— Ты обещал, что не будешь просить меня прокатиться на тарзанке. Ты обещал.
Ладно, возможно, в данном случае слово предательство звучит чересчур, но когда он предлагал прокатиться на тарзанке до этого, и я увидела, как она была высоко, то сразу поняла, что не смогу этого сделать. Несмотря на его уверенность в том, что я смогла бы. В конце концов, я умоляла его не заставлять меня кататься на тарзанке, и он уступил.
Он положил свою удочку на землю и так близко подошел ко мне, что я почувствовала тепло наших тел, затем он взял мои руки в свои:
— Я никогда не нарушу данных тебе обещаний, Блу. Никогда. Я говорил, что не стану заставлять тебя делать что-то, чего ты сама не хочешь; я говорил, что буду рядом с тобой, независимо от того, что ты сделаешь, прокатишься на тарзанке или нет. Независимо от того, захочешь ты называть меня своим парнем или нет. На мой взгляд, оба вопроса не подразумевают под собой никакого риска, но у тебя другое мнение, поэтому я принимаю твою позицию. Но я никогда не обещал, что не стану просить тебя снова, потому что я всегда буду просить тебя рискнуть и жить на полную катушку. Пронестись на тарзанке по воздуху, доверившись самой себе в подходящее время. Целовать меня на глазах наших друзей. Или позволить мне стать для тебя ближе. Это все рискованно, но я всегда буду просить тебя попробовать.
Отец Небесный, Вон не знал, что в его словах больше правды, чем он полагал, отчего мне захотелось расплакаться. У меня заболело в горле, и я боролась с тем, чтобы меня не выдал мой трясущийся подбородок. Мне захотелось сделать все, о чем он просил. Мне захотелось жить и рисковать, и пробовать... и любить. Поэтому я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, пока мои легкие не наполнились под завязку и больше не вместили бы ни йоту кислорода, а затем медленно выдохнула:
— Спроси меня еще раз, и я клянусь, ты не разочаруешься.
Он немного опешил и сжал мои ладони. Его улыбка стала шире, как и моя.
— Ты станешь называть меня своим парнем?
Эээ. Это был не тот вопрос, который я подразумевала, и он это знал. Он тихо засмеялся, и я поняла, что это не имело значения. Больше всего на свете я хотела, чтобы он был моим парнем. И было еще кое-что, чего мне очень хотелось, но это было не в моей власти. А первое желание — в моей. Я понимала, что, когда я расскажу ему о своей болезни, возможно, он откажется от такой привилегии, но в то же время подумала, что у нас могла бы быть мечта.
— Да.
Его зрачки расширились, и он расплылся в улыбке.
— Но, — добавила я, на что он чуть ссутулился, — но только если мне не придется кататься на тарзанке. Ты не получишь и то, и другое, к тому же, тарзанка откровенно пугает меня, даже больше, чем пауки, змеи и медведи вместе взятые.
— Если собрать их всех вместе, то получится одно до чертиков страшное животное.
Его ухмылка была настолько широкой, что готова поспорить, что ему было больно, потому что от моей у меня свело все лицо. У меня чертовский болели щеки.
— Тьфу на тебя, пройдоха, потому что теперь мы официально парень и девушка, и ты больше не сможешь надо мной потешаться.
Он слегка хихикнул, пожал плечами, а затем, прежде чем я поняла, что произошло, взял меня за талию и поднял над землей. Я завизжала, после чего наши губы встретились, а затем нас поглотила холодная толща воды.
