Николай Гоголь полностью

Переезжает с места на место в поисках здоровья и вдохновения, но не находит ни того ни другого.

Выходят в свет «Выбранные места из переписки с друзьями» (с. 160).

Смутное и скучное паломничество в Палестину (с. 165).

Москва, Одесса, Васильевка (дом матери), монастыри, снова Москва.

«Отрекись от Пушкина! Он был грешник и язычник», – потребовал горячий, крепкий о. Матвей от безвольного, больного Гоголя во время их последней встречи.

«Ночью на вторник <…> он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил его, тепло ли в другой половине покоев. [Он остановился в Москве у графа А. П. Толстого, фанатичного последователя о. Матвея.] “Свежо”, – ответил тот. “Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться”. И он пошел, со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришед, велел открыть трубу как можно тише, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил ее в печь и зажег свечой из своих рук. Мальчик [так рассказывает Погодин о сожжении второй и третьей частей «Мертвых душ»], догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: “Барин! что это вы? Перестаньте!” – “Не твое дело, – сказал он. – Молись!” Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал после того, как обгорели углы у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле пред огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал». Чувство облегчения, возможно, смешивалось с ощущением конца (с. 165).

Гоголь скончался (с. 21).

С. 28. pueritus scribendi – детское бумагомарание (искаж. лат.). Набоков каламбурно переиначил латинское выражение pruritus scribendi (письменный зуд), почерпнув его из статьи И. Г. Кулжинского «Заметка о Гоголе и Шевченко» (1868), отрывок которой приведен в книге В. Вересаева «Гоголь в жизни»: «В Гоголе, еще с отроческих лет, было уже заметно расположение к авторству, известная школьная болезнь, pruritus scribendi» (Вересаев В. Гоголь в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников. М.—Л.: Academia, 1933. С. 60).

С. 29. «Ну уж и работал, – фыркнул лакей Пушкина, – небось, в карты играл!» – В первом издании «Николая Гоголя» следует продолжение, отсутствующее в последующих изданиях, включая исправленное издание 1961 г. (фамилия Державина («Derjavin» в транслитерации Набокова) после первого издания перестала фигурировать и в Указателе). А. Люксембург, публикатор русского перевода «Николая Гоголя» в собрании сочинений Набокова издательства «Симпозиум», посчитав, что это место выпало из перевода Е. Голышевой по недосмотру, и не проверив последующие издания набоковской книги, без пояснений восстановил его по первому изданию в своем переводе: «Лет за пятнадцать до того Пушкин, перевесившись через перила лицейской лестницы, дожидался приезда знаменитого поэта Державина, полную белую руку которого он мечтал поцеловать в знак благоговения. Почтенный старец обернулся к слуге, помогавшему ему снять пальто, и пробурчал: «Где тут у вас, голубчик, нужник?» Мораль обеих историй одна и та же, и живи во дни молодости Державина какой‐нибудь великий поэт, и у Державина нашлась бы в запасе своя басня» (Набоков В. Собр. соч. американского периода: В 5 т. СПб.: Симпозиум, 1997. Т. 1. С. 409). Исключение этого места диктовалось тем, что Набоков спутал Пушкина с Дельвигом: именно А. Дельвиг ждал приезда Державина и намеревался поцеловать ему руку, о чем Пушкин составил заметку «Державин», вошедшую в его «Воспоминания» (1835): «Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую “Водопад”. Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: где, братец, здесь нужник? Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию». В 1957 г. Набоков обратил на свою ошибку внимание в «Заметках переводчика»: «Между прочим, вижу я, что в двух местах я зашел слишком далеко в стилизации “под Гоголя” (писателя волшебного, но мне совершенно чуждого), дав Пушкину афоризм и рассказ, которые Пушкин дал Дельвигу» (см. заметку «От редактора» в наст. изд.).