– Это которое от ЦК ВЛКСМ? – спрашиваю.
– От неё самой!
…Ёлы-палы! Да он ещё и комсомолятский функционер?! Ну, представляю, что там за «стиши» и какой литературный негр ему сие мастырит! Понял в момент, что никогда эта книженция меня не заинтересует – и точка!!! Хотя и пообещал достаточно вяло, что, мол, как-нибудь на досуге…
…Ещё полгодика оттикало… Тот же Валера, тот же вопрос…
Это сейчас я с тревогой представляю, что бы было, не добей меня тогда Валера своей настойчивостью. (Эх, добра тебе, Валера, и бутылка от всех нас… литров на сто!!!)
Не было бы тогда в жизни моей ни Володи Гоцуленко, ни Коли Караченцова… да и самой дружбы, «истесьно», не могло бы возникнуть, не открой я тогда через силу и какое-то внутреннее сопротивление ту книжку… Это, к слову, о Его Величество Случае, что порой меняет ход твоей жизни, перемешивает твои планы, мысли, дарит тебе новых друзей и новые идеи… Но – всё по порядку. Итак, тот же вопрос-просьба:
– Володя! Ну что, тебе западло страницу-другую открыть, пролистать?! Меня уже Гоцуленко достал конкретно: читал ли Быстряков стихи?
– Валера! Клянусь, сегодня же открою, – а сам думаю: да чтоб ты уже поскорее отвязался со своим комсомолотворцом!
Пришёл домой, порылся по полкам, еле нашёл… Открыл, начал читать, да так и не закрыл! Потому как буквально залило меня волной рифм и ритмов «оттуда», из того времени… И закружились в головокружительных вальсах гусары с барышнями в кринолинах… И дохнуло на меня запахом трав из тех самых лугов, что в Михайловском, закачалась тёмная зеркальная гладь петербургских каналов, застучали колёсами кареты, увозившие красавиц на бал…
Самое странное, что до того я никогда не писал музыку на подобные «крупно-жаберные» стихи, с невероятно дли-и-инными строфами, никогда не интересовала меня подобная «старинная» тематика. А здесь… почему? Что заставило меня буквально глотать эту поэзию? И оттого странно, что вдруг, непонятно отчего, я неожиданно начал внутренне отзываться этим стихам. Возникающей во мне музыкой. Я стал писать. Дома, на улице, в метро… Торопясь… Позднее я обнаружу, что самые удачные мои произведения написаны как бы на едином дыхании и очень быстро. Будто кто-то там, наверху, лихорадочно, словно рискуя забыть, диктует тебе (только успевай записывать!) какую-то неведомую эмоциональную информацию, зашифрованную среди множества рождающихся сей момент мелодий и гармоний и уже в записанном тобой виде начинающую жить своей автономной, от тебя не зависящей жизнью. Боже, как же я не догадывался тогда, что это и есть Высшее Счастье… Эти редчайшие минуты и часы, ожидать которых порой приходится месяцами, годами…
…И что когда-нибудь настанет момент, и ты поймёшь, что это и есть Высший Смысл твоей жизни в этом мире. И то волшебное ощущение вседозволенности, которое вдруг возникает где-то глубоко внутри, подобно волшебному пропуску в высший из миров, где ты обретаешь невесомость, и есть твоё приобщение к Творцу. Что делает тебя, по сути, счастливейшим из немногих.
…Ну, хорошо! Наваял пять-шесть (не знаю, как окрестить жанр – то ли романсы, то ли романтические баллады) этих вот самых… А кто петь их будет-то?! Проблемка! Потому как успел и планочку для себя поднять, типа, а кто ж сможет своим певческим даром соответствовать «гэниальному творению» поэта и композитора?!
На то время я плотно работал с Валерой Леонтьевым… Может, его привлечь? Хотя вроде он никогда романсов не пел… А может, Саша Малинин? Тот имеет устоявшуюся репутацию «романсеро» – вон как разделывает есенинскую «Забаву»! Вот так оно всё и крутилось вокруг этих двух фамилий, как вдруг непонятно с каких гвоздей мало-помалу стала вырисовываться ещё одна фамилия – Караченцов…
Чего вдруг?! Караченцов и романсы? Как говорится, и рядом не стояло… Но отчего же тогда нет-нет да и возвращаешься к данной кандидатуре? К хрипловатому «ковбойскому» его голосу, к его устоявшемуся имиджу рубахи-парня из «Королей и капусты» или «Хоакина Мурьеты»… И каким боком здесь тогда Пушкин, Анна Керн?! Вон и Гоцуленко сильно засомневался, когда я предложил ему попробовать Колю (тогда ещё для нас Николая Петровича).
Но тем не менее созвонились с Москвой, получили от Николая добро на встречу и – поехали… «До Коли, у Москву…»
…Два перца – «Пушкин» и «Бетховен», оба киевского разлива. А нужно сказать, я уже до того подсуетился и записал первые 5–6 романсов на кассету. Своим дурацким, как мне казалось, голосом. Правда, усиленно «присолил» по части «чуйств».
