…Поднялись к нему на пятый (с высокими потолками) этаж, зашли-поздоровались, поставили кассетку с моим «козлетоном». Артист терпеливо выслушал моё «рождённое в муках» – и первый вопрос: «А почему всё-таки Караченцов? Вон ведь Композитор и сам неплохо спел, – тут я зарделся как пацан, пойманный в женской бане. – Нет, серьёзно! Можно ему (т. е. мне) выпустить авторский альбом, и будет очень даже ништяк! А то, что этот материал не мой, – Коля явно подчеркнул это «не мой», – так это и коню понятно!.. Вы мне чего-нибудь ковбойско-характерное подгоните – с радостью запишу!»
Мы поняли, что это финальная точка во встрече, и стали собираться. И вот того переломного момента, что он вдруг уболтался и дал согласие на приезд в Киев, сейчас не помню, хоть убей! Может, что-то Вова, который Гоцуленко, ему правильно саргументировал, а может, посмотревши на пригорюнившихся киевских горемык, пожалел великодушно – ох, как часто я потом на себе испытывал это поистине золотое свойство Колиной натуры!
…Но только попросил тогда оставить ему нотки со словами и кассетку с моим дивным пением… И мы с Вовой отбыли «у Киев». И стали готовиться к встрече с Мастером – заказали студию (а их тогда немного было, и все – государственные). Помню, пока пробили русскоязычные стихи, пока выбили нужного звукорежиссёра… Забегая вперёд, скажу, что именно по причине «русскоязычности» нам этот весь вокальный цикл уже позднее зарубили окончательно и бесповоротно на радийном худсовете. И заметьте, это случилось задолго до «помаранчевой» колбасни, ещё в те относительно толерантные времена… Ну, это так, к слову…
Настал день – помчались на вокзал. Встретили, разместили… Коля приехал, к нашему большому изумлению, подготовленным. И музыку, и слова выучил основательно. Нам сказал, что учил с его тогдашним аккомпаниатором Володей Камоликовым. Ну, а «для разогреву» я предложил Коле записать вначале не «пушкинское», а вполне современную мою песенку на стихи Саши Вратарёва «Смейся, паяц!» («фанерку» загодя всунул ему ещё в тот приезд). Стал он к микрофону – и в один присест, «лёгко», с двух-трёх дублей записал, что плюнул – радостно и от души! Мы с Гоцуленко только переглянулись: вот ведь Мастер, на раз чешет! Ну, думаем, сейчас вот так же в охотку и нашего «Пушкина» пережуёт! (Щас!.. Рано разинули восторженные очи!..) И стал Коля «сполнять» наши романсы… И вроде как и ноты правильно выучил, и в стихах нужные акценты нашёл, но только… натужно это всё, неживо, по-ученически…
«Ничего-ничего, Николай Петрович! Ещё дублик-другой… (А у самого в сердце тикает нехорошо: а вдруг прав был он тогда в Москве, когда сказал «не моё это»?) Та-а-к! Уже лучше!» (А ничего «не лучше» – всё так же, дубовенько, словно не тот самый Коля-ковбой, а прилежный отличник учёбы, из которых, как правило, никогда ничего путного в дальнейшем не выходит…) «Та-а-к, т-а-а-к! Ну, вроде что-то такое и получается! Веселей, Николай! Ещё пару дубликов – и вроде порядок!» (А всё на месте, как начали, так и ни на йоту не продвинулись.)
…Короче, до поезда остаётся всего ничего, мы – по нулям в смысле результативности, а тут ещё и Поэт наш Гоцуленко Владимир Николаевич не выдержал сей пытки – в отчаянии сбежал домой и там надрался с горя и полного расстройства нервной системы.
Ну, а мы с Петровичем продолжали тупо (и с каждым дублем всё тупее) насиловать, казалось бы, самый простой, самый незатейливый романс «У цыганского шатра». И – ни одной честной, искренней интонации! Это я сейчас понимаю, что в те минуты Коля с нечеловеческим усилием пытался влезть ну совсем не в его жанр. А со стороны казалось (и мне в том числе), что он слегка офигел от безнадёги и автоматически дорабатывает время, отпущенное нам на это пустое, изматывающее дело.
И настала минута, когда я сам остановил запись и сказал:
– Николай! Наверное, нужно иногда уметь признаваться себе, что не всё может получиться с первого раза. Давай закругляться, так как я не вижу дальнейшего смысла в наших мучениях. Может, когда-нибудь погодя мы вернёмся с Вами к этой теме, а пока, к большому моему сожалению, вынужден признать: те слова, что Вы произнесли в Москве о не Вашем материале, наверное, так оно и есть…
И я вышел из студии. Одеваться, ехать к Володе – «на посошок», и провожать Колю на поезд…
Ну я-то вышел, а Коля почему-то остался. В студии. И попросил (в сто какой-то раз) нашего звукорежиссёра запустить «фанеру». Так, на всякий (как мне показалось) пожарный…
И, пока я шёл в аппаратную, писанул ещё дублик. Вдогонку… (Эх, не догадывался я ещё тогда о его железной настырности в работе, его упёртом нежелании сдаваться и ставить точку в любом незаконченном деле!) И случилось чудо! Т. е. я на всякий случай попросил прокрутить мне этот вот без меня записанный дубль, и вдруг неожиданно среди множества безликих, серых, старательно-ученических нот услышал! Одну-две, как мне показалось, нужных – нет, не то – честных… нет, даже не столько честных, сколько тех, которых ждал и уже отчаялся их услышать… От Коли…
