Оставшись один, Эймерик отогнул края красного, «в елочку», покрывала и нескольких одеял. Он не нашел вшей ни в них, ни между соломенным тюфяком и матрацем, которые внимательно осмотрел, подавив брезгливость. Вполне удовлетворенный, инквизитор снял капюшон и рухнул на кровать прямо в грязной рясе. Пальцем потушил свечу. И в следующую секунду уже крепко спал.
Его разбудили громкие удары в дверь.
– Отец Николас, – послышался голос хустисьи, – просыпайтесь, скорей!
Эймерик поднял голову. Высоко стоявшее солнце заливало комнату розоватым светом. Он вскочил с кровати и подбежал к двери.
– Что случилось?
– Король хочет видеть вас немедленно, – обеспокоенно сказал граф де Урреа. – Я уже приказал оседлать коня.
– Что с пленницей?
– Она под охраной.
Надев плащ и скапулярий, Эймерик сбежал по лестнице, пересек внутренний дворик, едва заметно кивнул хустисье, смотревшему на него сверху, и вышел из дворца. Вскочил в седло, пришпорил коня и, заставляя прохожих шарахаться в стороны, понесся по улочкам Сарагосы, которые начинали заполняться людьми.
Примчавшись в Альхаферию, Эймерик зашел в башню инквизиции, быстро переоделся и поспешил в королевское крыло замка, к северу от большого центрального патио. Он чувствовал себя не столько взволнованным, сколько воодушевленным. Эймерик уже давно готовился к этому разговору, однако вчера узнал так много нового, что был вынужден полностью сменить тактику. Малейшая его ошибка могла привести к поражению в решающей битве.
Спросив, кто он такой, караульные попросили подождать. Был лишь Пятый час, и почти все придворные спали. Король редко принимал посетителей так рано. Однако в дальнем конце патио Эймерик заметил идущую куда-то рыжеволосую девушку с бледной кожей, которую уже видел у хустисьи. У инквизитора почему-то не было сомнений, что она имеет какое-то отношение к приказу короля явиться во дворец. Оставалось только ждать.
Наконец его проводили в просторный атриум в готическом стиле. Педро Церемонный постоянно перестраивал эту часть здания, стараясь стереть все следы арабской архитектуры, но пока не слишком успешно – и потолок по-прежнему покрывали мукарны, похожие на сталактиты.[41]
Вслед за дворецким инквизитор стал подниматься по почетной лестнице, ведущей в большой зал на втором этаже; стены украшала дорогая обивка и лепнина с оружейными мотивами. Навстречу попадались только слуги. Одни меняли сгоревшие за ночь свечи, другие разбрасывали свежие цветы с сильным ароматом, третьи полировали серебро и кирасы. Сердце у Эймерика колотилось все сильнее, а в горле встал комок. Но по опыту инквизитор знал: как только он начнет разговор, волнение, каким бы сильным оно ни казалось, отступит.
Пришлось подождать еще немного, но наконец слуга церемонно отодвинул тяжелую красную бархатную штору и открыл украшенную позолотой дверь. Эймерик оказался в очень длинном зале, еще более роскошно отделанном, чем предыдущие. Вооруженный пикой гвардеец из охраны вошел с ним и остался у двери. Возле трона, заложив руки за спину, стоял Педро IV; в его глазах пылал гнев. Грива черных волос спадала на столь же черный бархатный камзол и надетую поверх него серебряную цепь.
Встав на одно колено, Эймерик низко поклонился; ждать, пока ему будет позволено подняться, пришлось довольно долго. Наконец король резким голосом приказал.
– Отец Николас, встаньте.
Эймерик поднялся на ноги и сделал несколько шагов к трону. Теперь он видел Педро IV совсем близко. И хотя не знал, сколько ему лет, решил, что они могли бы быть ровесниками. На смуглом овальном лице короля выделялись очень высокий лоб и орлиный нос. Губы под длинными холеными усами были крепко сжаты, словно их обладатель собирался сказать что-нибудь неприятное. Однако беседу он начал почти дружелюбно.
– Николас Эймерик, – тихо сказал король. – В Жироне мы познакомились с вашей матерью, доньей Лус. Мы питаем к ней глубокое уважение.
Инквизитор почувствовал себя не в своей тарелке. Ему почти удалось стереть из памяти образ матери, надменной холодной женщины. Вспоминать о ней сейчас значило бы разбередить старую рану, а он не мог позволить себе быть слабым.
– Благодарю, Ваше величество, – в голосе не слышалось ни капли чувства.
– Вам не за что меня благодарить, – слова короля прозвучали сухо, как удар хлыстом. – Мы и представить не могли, что сын такой уважаемой женщины может стать преступником!
– Преступником, Ваше величество?
– А как, по-вашему, называется человек, который посмел посягнуть на нашу собственность и приказал убить невинных женщин? Кто тайно похитил повитуху нашей бедной дочери? Мы сказали «преступник», но правильнее было бы сказать «предатель». Вы не согласны?
Эймерик был рад столь прямой атаке. Теперь он мог начинать контрнаступление.
– Как я могу согласиться с этим, Ваше величество? Выполнять то, к чему обязывает меня моя должность, – это не предательство.
