– Свою должность вы сами себе присвоили, заломив руки короне и церковным властям. Но об этом поговорим чуть позже. А сейчас отвечайте. Мы знаем, что вы привезли повитуху во дворец хустисьи. Надеемся, вы не причинили ей зла.
– Это она причинила зло – вам, Ваше величество, – ответил Эймерик подобострастным тоном. А потом вкрадчиво добавил: – Она созналась во всем.
– Это невозможно! – резко прокричал король. Но сразу поняв, что выдал себя, постарался исправить положение; однако его напор ослаб. – Вам никто не давал права ее допрашивать.
Эймерик посмотрел королю прямо в глаза.
– Я инквизитор, Ваше величество, – твердо сказал он. – У меня есть право вести расследование так, как я считаю необходимым.
– Сегодня же мы направим послание в Авиньон, – снова поддавшись приступу гнева, заявил Педро IV. – С завтрашнего дня вы не будете инквизитором.
– Но пока еще я исполняю его обязанности, – Эймерик открыто бросал королю вызов. – Интересно, Ваше величество, как папа Климент отнесется к тому, что вы хотите сместить его слугу, занятого распутыванием самого чудовищного заговора против христианства в истории? – инквизитор заговорил тише. – Мне кажется, после отлучения вашего отца от церкви отношения между королевством Арагон и папой еще никогда не были так близки к разрыву.
Король понял намек на спор о правах на Сардинию с папой, молча занявшим сторону генуэзцев. И раскатисто захохотал.
– В политику решил вмешаться, монах?
– Так как я облечен властью великого инквизитора, я считаю себя вправе вмешиваться во все, что может помочь мне исполнять свои обязанности, – сдержанно ответил Эймерик. Потом, понимая, что король не позволит долго разговаривать с собой подобным образом, резко изменил тон голоса. – Ваше величество, разрешите быть откровенным. Я уже сказал вам о признании Элисен. Мне известно, что ваша дочь Мария не умерла. Что вы спрятали ее в гроте на озере Мируар под защитой Элисен и отца Арнау. Известно о ее врожденных способностях. Поверьте, я понимаю, что вы, как отец, не можете быть равнодушным. Но те, кто должен заботиться о вашей дочери, на самом деле используют Марию в своих целях, подрывая ее здоровье и оскверняя душу.
Первые мгновения Эймерику показалось, что сейчас король вызовет охрану. В таком случае ему ничего не оставалось бы, кроме как надеяться на заступничество хустисьи, если, конечно, оно могло бы спасти инквизитора от королевского гнева. Однако Педро, чья грудь еще минуту назад вздымалась от ярости, вдруг как-то разом растерял всю свою уверенность. В его дрогнувшем голосе послышалась бесконечная усталость.
– Вы знаете, сколько лет моей дочери?
– Нет, Ваше величество.
– Девять. Всего девять лет. А вы хотите причинить ей зло.
– Не я. Зло ей причиняют другие. Вы искренне доверились членам языческой секты, последователям низменного культа, которые… – Эймерик остановился. Ему показалось, что в глазах короля мелькнуло удивление. – Но, может быть, вам это не известно. Позволите изложить все по порядку?
Педро кивнул. Почти час Эймерик рассказывал ему обо всех подробностях дела, первых косвенных уликах, о допросе Терезы, взятии Арисы и признании Элисен. Спокойным голосом он описывал детали мозаики, которые ему удалось собрать воедино. А в конце рассказа вытащил из сумки «Епископский канон» и зачитал его целиком.
Король слушал молча, нахмурив лоб, скрестив руки.
– Кто еще знает эту историю? – спросил он, когда инквизитор закончил.
– Хустисья.
– Хустисья, – повторил Педро. Потом добавил – без гнева, а будто с горечью признавая очевидное: – В таком случае корона потеряна. Граф де Урреа воспользуется этим, чтобы снова натравить на нас дворян.
– Совсем не обязательно, – Эймерик сделал размашистый отрицательный жест. – Дайте мне двести солдат, которые будут только в моем подчинении. Я сегодня же поеду в Пьедру и разоблачу главного нечестивца. Корона не просто сохранит свой престиж, но и заслужит благодарность Церкви. – Эймерик заговорил тише. – Благодарность, которая может вылиться в подтверждение прав Вашего дома на Сардинию. В таком случае дворянам останется лишь признать Ваше величие.
Повисла пауза, казавшаяся бесконечной. Наконец король опустил глаза.
– Скажите мне… Если мы дадим добро на вашу поездку в Пьедру, наша дочь умрет?
Эймерик заговорил спокойно, не скрывая сочувствия, которое он в тот момент действительно испытывал.
– Скажу честно, Ваше величество. Да, это неизбежно. Но ваша дочь уже умерла. Избавьте ее от жестокости этой полужизни, в которой она пребывает уже четыре года. Отнимите ее у тюремщиков. Место Марии на небе, а не в аду, где она заточена сейчас.
Снова стало тихо, но молчание продлилось не так долго. Педро поднял голову, тряхнув длинными волосами. Его глаза были полны решимости и боли. Впервые король перестал говорить о себе во множественном числе.[42]
