– Я так скучал по тебе… – горячее дыхание каскадом спускается по моей спине, заставляя меня дышать чаще. Пережитого не стало, целый год несчастья, километры пройденные в одиночестве, ночи, совершенно неотличимые одна от другой за туманом слез и нечеловеческая тоска, все испарилось, превратилось в ничто, и не существовало никогда. Всего лишь дурной сон, а это реальность, которая дрожит во мне, разгорается, будит жизнь в каждой крохотной клеточке моего тела. Такой знакомый, томительный огонь зажегся внутри, отчего кровь стала лавой, и, обжигая вены, и струится по моему телу, превращая меня в камертон. И его голос, повторяющий мое имя, льется по моей коже, просачиваясь внутрь, делая такой нежной, такой гибкой под его руками. И каждое его движения для меня – негласный закон, которому я починяюсь всецело, становясь серебряной ртутью под его ладонями, и есть что-то в запахе его кожи, что делает жизненно необходимым принадлежать ему, словно жизнь заканчивается за его плечами, и за его спиной одна пустота. Я смотрю в его глаза и проваливаюсь в бездну, где мне самое место, ведь нет на свете более синего океана. И когда я отвожу глаза, я мельком бросаю взгляд на окно и чуть не кричу – огромное, жилистое тело с темно серой кожей, сверкает красными узорами и глазами, как угли, горящие в кромешной тьме. Он смотрит на нас и его лицо изуродовано гримасой отвращения, а рот растянут в зверином оскале, и если бы я не была ему нужна, думаю, это было бы последнее, что я увидела.
– Влад, – я резко отстранилась от него.
Влад смотрит на меня, а потом поворачивается к окну, следуя за моим взглядом.
– Что? Лера, ты чего? – он снова поворачивается ко мне, все еще часто дыша. – Что случилось?
– Ты что, не видишь?
Влад снова смотрит в окно, и я понимаю – он не видит его, хотя между ним и огромным чудовищем только несколько метров и толстый кусок льда, что ровным счетом ничего не значит для Никто.
– Влад, там Никто, – шепчу я, и тут же жалею об этом, потому, как Влад подскакивает и хватается за одежду. Судорожно натягивая на себя штаны и куртку, он вглядывается в окно, пытаясь разглядеть там загадочного зверя, а у меня холодеют руки – Никто смотрит прямо ему в лицо и на фоне взволнованного лица Влада, его такое холодное, полное презрения. Он небрежно рассматривает прекрасные черты, пока Влад борется с одеждой, изучая его, словно жука под лупой. Втрое больше, в миллиарды раз сильнее… Что стоит ему убить его прямо сейчас? И тут я взрываюсь проклятьями в собственный адрес, потому как чудовище переводит взгляд на меня, и рот его растягивается в жуткой улыбке от уха до уха, отвечая на мой немой вопрос. Ничего не стоит. Он снова смотрит на Влада и рука, с когтями-лезвиями тихо поднимается на уровень шеи Влада.
– НЕ СМЕЙ!!! – заорала я и подскочила как раз в тот момент, когда чудовище делает неспешный замах. Я вдруг подумала, как мало усилий ему нужно, чтобы прямо сейчас убить его.
Влад повернулся ко мне, глядя, как я бегу к нему, думая, что я говорю с ним. Я подбегаю к окну, смотрю чудовищу прямо в глаза и говорю тихо, судорожно дыша, как в горячке.
– Я тут такого наворочу – век разгребать будешь, не разгребешь. Я могу, у меня фантазии хватит. Залью расплавленным железом весь твой крохотный мирок, оглянуться не успеешь. Веришь мне?
Чудовище смотрит на меня почти ласково, а потом заливается рокочущим, низким смехом, от которого дрожит земля. Оно медленно поднимается, встает на четвереньки, как собака и говорит.
– Не забывай, ты МояЛера, и до тех пор, пока это так, ничего с твоим человечком не случится. Еще раз забудешь, и я уже не буду так милосерден.
Тут Никто разворачивается и грациозно, словно дикий зверь, делает прыжок и, завораживающе пластично управляя собственным телом, удаляется от нас, огромными прыжками преодолевая пустыню, становясь крошечной черной точкой на горизонте, где исчезает совсем.
