— Как можно? — он возмущенно выпучивает глаза. — Дербинский — признанный гений! Его картины стоят миллионы рублей!
— Признанный кем? Оценщиками, которые назначают этой мазне такую стоимость? — усмехаюсь я, подходя поближе. — По-моему, такие картины и их баснословная цена — это всего лишь один из способов ухода от налогов. Что-то типа офшора, только не так банально.
— Как это вообще связано? — немного помолчав, отзывается парнишка.
— Ну, не знаю… Эти художества кто-то же покупает, правильно? А потом жертвует, скажем, какому-нибудь музею или вот фонду. И вуаля — налогооблагаемый доход уменьшается на приличную сумму. Потому что это типа меценатство, благотворительность, — пока я говорю, логическая цепочка действительно выстраивается в моей голове.
— А вы неплохо разбираетесь в современном искусстве, Богдан, — иронично бросает Карина, и, слегка повернувшись, я замечаю пробивающуюся на ее губах улыбку, которую она, само собой, пытается сдержать.
Поверить не могу. Неужели она тоже считает, что творчество этого Дербинского — полная хрень? А я-то думал, в ее кругах принято восхищаться подобной дребеденью.
— Так вам не нравится? — блондин переводит ошарашенный взгляд на Карину.
— Нравится, — она больше не в силах бороться с собой и улыбается уже очень широко. — Но не больше, чем собачьи фекалии на газоне у дома.
Не сдержавшись, я громко прыскаю в кулак, а еще через секунду слышу ее переливчатый смех. Звонкий и чистый. Мы опять с ней совпали, нам обоим чертовски смешно. Ну разве это может быть просто случайностью?
Пока Богдан с присущей ему от природы дерзостью рассуждает о современной живописи, мой внутренний бунтарь дьявольски хохочет. Ну наконец-то хоть кто-то решился озвучить правду, которую знают без исключения все, но в угоду сложившимся устоям предпочитают игнорировать.
Конечно, картины Всеволода Дербинского — это редкостное дерьмо. Такое же, как их автор, — эгоцентричный, страдающий манией величия и, как по мне, совершенно бесталанный человечишко.
Богдан прав, обычно его картины покупают с одной единственной целью — освободить от налогов доход. Вроде даже у Олега имеется несколько таких вот «творений». Что поделать, олигархи — люди жадные и желанием делиться с государством своими деньгами вовсе не горят.
От неприличного смеха, которым разражаюсь сначала я, а потом и Богдан, Алексей Дубровин тушуется и, извинившись, поспешно ретируется. Он, в отличие от моего знакомого, совсем не горит желанием идти против системы и развенчивать мифы о прекрасном. Поэтому я автоматически теряю к нему интерес.
Говоря по правде, я искренне недоумеваю, чем зануда Алексей зацепил мою приятельницу Инессу, взрослую и неглупую женщину… Надо полагать, что в сексе он разбирается гораздо лучше, чем в искусстве. Но лично я общества таких рафинированных мальчиков на дух не переношу. Излишняя правильность и рассудительность в молодости выглядит наиграно и неестественно, а я, знаете ли, устала от фальши. Сама вон тоже, насквозь фальшивая.
Вероятно, именно поэтому меня так отчаянно тянет к самонадеянному, наглому, но такому честному Богдану. Вот вроде умом понимаю, что нужно взять себя в руки, возмутиться его неуместной напористостью, отойти подальше… Но вместо этого я продолжаю стоять в полуметре от него и глупо хихикать, будто впервые влюбившаяся девица на свидании с самым классным парнем школы.
— Очередной ухажер? — провожая взглядом удаляющуюся фигуру Алексея, интересуется Богдан.
— Боже упаси, это молодой человек одной моей приятельницы, — усмехаюсь я.
— Интересный тип, — задумчиво тянет он. — Да и вообще люди здесь занимательные. Друзья твои?
— У меня нет друзей, — мотаю головой. — Скорее, просто знакомые и приятели.
— Как это нет друзей? — недоумевает парень. — Разве так бывает?
Мы с ним неспешно бредем вдоль стены с картинками, делая вид, что обсуждаем живопись.
— Во взрослой жизни бывает, — вздыхаю я. — Детство уходит, а вместе с ним исчезают и друзья. Это нормально.
— Ничего нормального, — возражает Богдан. — Отстойная, значит, была дружба, раз не выдержала испытания временем. Если человек по-настоящему твой, он не растворится в вечности.
— Время — страшная сила. Впрочем, как и расстояние, — замечаю я, останавливаясь у незнакомой мне картины, на которой изображен мальчик, запускающий в небо красный воздушный шарик. — Не нужно их недооценивать.
— Может быть. Но я почему-то все равно верю, что невозможное возможно, — жмет плечами он, вслед за мной устремляя взгляд на полотно. — У меня есть друг, Мишаня, мы с ним с детства вместе. После окончания школы я уехал в Москву, а он остался в нашем родном городе. С тех пор прошло почти пять лет, а мы по-прежнему лучшие друзья. Думаешь, это фигня?
— Нет, разумеется, я так не считаю, — поразмыслив, отвечаю я. — В свои двадцать два я уже давно не общалась со школьными подругами, хотя мы и жили в одном городе.
