— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, чувствуя, как из меня капля за каплей утекает жизнь.
Опять проваливаюсь в то самое пограничное состояние, в котором я — бракованная, неправильная, неполноценная. Виноватая во всех смертных грехах.
— Я хочу, чтобы ты образумилась! — мать легонько ударяет кулаком об стол. — Куда катится твоя жизнь, Карина? Детей не хочешь, мужу изменяешь, роман твой последний провалился… Я ведь читала отзывы критиков! Пишут, что дрянь редкостная.
Еще один человек к моей жизни, который читал отзывы, а не саму книгу. Долбанная оболочка в виде общественного восприятия опять оказалась важнее содержания. Наверное, мне стоит к этому привыкать.
— Время идет, а ты не молодеешь! Тебе ведь уже тридцать три! Еще пара лет — и твои проволочки с деторождением приведут к необратимым последствиям! — мать распаляется, входит в раж.
— Моя жизнь тебя не касается, — отодвигаю стул позади себя, поднимаясь на ноги. — Давно уже не касается. Поэтому прекрати в нее лезть.
— Олегу нужна полноценная семья, понимаешь? — она тоже принимает вертикальное положение. — Вот сейчас узнает о твоей интрижке и вычеркнет тебя из жизни, а ты потом будешь локти кусать! Он-то мигом снова женится, а ты что? Так и будешь по постелям малолеток прыгать?
— Закрой рот. Замолчи! — проворно двигаюсь по коридору в сторону входной двери.
Надо уйти. Уйти как можно скорее, а то опять накрывает. Прям чувствую, как голову шумом затягивает, а от живота к горлу поднимается противный ком. Если не уйду прямо сейчас, то начну задыхаться. А у меня даже успокоительных с собой нет.
Паническая атака — страшная штука. Врагу не пожелаешь.
— Нормальная женщина уже бы давно родила второго, а ты все носишься со своими комплексами, как курица с яйцом!
Внутри что-то взрывается. Что-то большое и горячее. Теснит грудь и, кажется, крушит ребра.
Она добилась своего. Надломила меня. Опять.
Я разворачиваюсь на пятках и подскакиваю к матери так быстро, что она от неожиданность пятится назад.
— У тебя, — я подношу указательный палец к ее лицу. — У тебя когда-нибудь умирал сын?! Ты когда-нибудь хоронила ребенка?!
Я ору так громко, что, наверное, вот-вот выплюну собственные легкие. Но меня это не тревожит. Она заслужила. Она сама этого добивалась.
— Отвечай! — кричу я, напирая на мать всем телом.
— Нет, но… — ее воинственный настрой куда-то улетучился, и она потрясенно хлопает глазами.
Ну еще бы. Мои предыдущие истерики проходили вдали от ее глаз.
— Вот именно поэтому ты не имеешь права меня судить! Не смей думать, что понимаешь, через какой ад я прошла! Не смей говорить мне ни о детях, ни об Олеге! Потому что ты ни черта не знаешь! — голос у меня надрывный и звенящий отчаянием. — Я живу, как умею! И справляюсь так, как могу! Не смей, не смей меня ни в чем винить!!!
Меня трясет. Нешуточно так трясет. Зубы ударяются друг об друга, руки ходят ходуном, а тело покрыто мурашками, как от озноба. Не удивлюсь, если поднялась температура. Иногда такое случается.
Срываюсь с места, торопливо просовываю ноги в туфли, и спотыкаясь, выбегаю наружу. Теплый летний ветер ласково касается щек, осушая слезы, но они то и дело снова катятся из глаз.
Чертова влага. Ненавижу. Ненавижу ощущать себя раздавленной и жалкой.
Господи, только бы справиться без таблеток.
Нетерпеливый в звонок в дверь прорезает тишину. Вздрагиваю, едва не свалившись с дивана. Оказывается, я задремал. Прямо с листами, исписанными рифмами, на коленях и карандашом в руках.
Встаю на ноги, провожу рукой по лицу и волосам, пытаясь взбодриться, и бреду в коридор. Тот, кто стоит снаружи, вновь и вновь выжимает кнопку звонка до предела. Ему явно невтерпеж.
— Да иду-иду, — с этими словами я распахиваю дверь и… Потрясенно застываю.
Передо мной стоит Карина. Заплаканная, трясущаяся, бледная. Под глазами разводы от туши, тонкие пальцы в смятении заламывают друг друга, рот дрожит.
— Что…
— Ничего не спрашивай, — она залетает в квартиру, подобно вихрю, и со спешной горячностью приникает к моим губам.
Целует. Жмется. Льнет. Так, будто я ей очень нужен. Будто я ее единственное спасение в этом жестоком, сволочном, пропитанном лицемерием мире.
Одной рукой обвиваю ее тонкую спину, другой захлопываю дверь. Обнимаю ее подрагивающее тело, убираю с лица прилипшие волосы, отвечаю на соленый поцелуй. Соленый — потому Карина до сих пор плачет. Не навзрыд, а тихонько, словно оплакивает нечто давно минувшее.
Вы же знаете, что боль со временем притупляется? Поначалу человек страдает громко, с криками, а потом просто бесшумно плачет, прокатывая по щекам литры слез.
Вот у Карины, кажется, второе. Я не психолог и не великий эмпат, но чувствую, что ее боль не резкая и не острая, а, скорее, ноющая, фоновая. Та, с которой учишься жить. Она давит, теснит, но не вспарывает кишки безысходностью.
Именно поэтому ее не всегда видно со стороны.
Но это вовсе не значит, что ее легко переносить.
