Если честно, не думал, что Карина так болезненно отреагирует на мое, казалось бы, логичное предложение расстаться с мужем. Мы с ней встречаемся уже несколько месяцев, а она совсем не торопится разорвать наш извращенский треугольник. Так и бегает от него ко мне и обратно.
А сама же ведь тоже мучается! Вон, вчера какая разбитая явилась. Говорит, что с матерью повздорила, но я отчего-то не верю. Это ж каким надо быть монстром, чтобы довести такого сильного человека, как Карина, до истерики? Нет, тут явно не только в матери дело. Наверняка муж тоже постарался.
Хотите правду? Каждый раз, когда я думаю о том, что она спит с этим своим Олегом, меня словно через дереводробилку пропускают. Внутренности — на куски, кости — в крошку, тошно так, что аж скулить хочется.
Но я терплю. Не показываю ей, как мне хреново. Гашу в себе эту ядерные взрывы ревности. Потому что обещал не давить. Потому что хотел дать ей время. Потому что люблю, в конце концов.
А она не понимает. Ни черта не понимает, как тяжело делиться тем, что искренне считаешь своим.
Держится за свой гребанный брак, перемен боится.
А, может, дело вовсе не в страхе? А в банальном нежелании что-то менять?
Ну а что? Муж есть, любовник тоже при ней. Зашибись же. Зачем выбирать кого-то одного, если можно иметь всех и сразу? Ведь этот ее Олег не какой-то там ущербный, чтоб от него легко отказываться. Нормальный солидный мужик с большим доходом. Настолько большим, что я, по сравнению с ним, просто сопливый мальчишка-нищеброд.
А Карина к роскоши привыкла. Сейшелы, частные самолеты, бриллианты размером с виноградину… Такого я ей точно пока организовать не могу.
— Карин, мне понятны твои сомнения, — сделав глубокий вдох, говорю я. — С мужем у тебя все давно, стабильно и по высшему разряду… Но я тоже скоро рвану. У меня помимо музыки есть еще несколько проектов и…
— Ты что, серьезно? — возмущенно перебивает она. — Думаешь, я с ним из-за денег?
— Конечно, нет. Но это твой уровень жизни, а его всегда сложно менять.
— Господи, — она роняет лицо в ладони и качает головой. — Плевать я хотела на этот уровень! — вскидывает на меня глаза. — Брак — это не только деньги, Богдан. Это в первую очередь человеческие отношения, которые я предала. И мне надо как-то с этим справиться.
— Да твою ж мать! — не совладав с эмоциями, я ударяю кулаком в подушку. — Брак, брак, брак! Что в твоем браке такого хорошего, Карин?! Объясни, я правда не понимаю! Вы столько лет вместе, а у вас даже детей нет!
Смотрю на нее в упор, ожидая очередной колкой реплики в ответ, но Карина молчит. Ни слова не говорит, с каждой новой секундой становясь все более бледной. В лице ни кровинки, взгляд, как у затравленного зверька, ресницы дрожат.
Боже, неужели я своими неосторожными словами нащупал и ненароком всковырнул ее старую рану?
Синдром внезапной детской смерти — это диагноз исключение. Именно его ставят, когда не находят другой органической основы для случившегося.
Максимка умер в возрасте четырех месяцев. Я уложила сына в кроватку после очередного ночного кормления, а наутро, непривычно выспавшись, обнаружила его бездыханное тельце.
Скорая, реанимация, бесконечные диалоги с врачами — мы с Олегом прошли все круги ада, но ничего не помогло. Наш ребенок умер, и медицина оказалась бессильна.
Сказать, что было больно, — не сказать ничего.
Гнетущая внутренняя пустота, оглушающая тоска в сердце и чувство вселенской несправедливости прямо физически придавливали меня к земле своей непомерной тяжестью.
Несколько недель я просто не могла встать с постели. Потом, собрав волю в кулак, вышла в магазин за продуктами и, наткнувшись взглядом на проезжающий мимо автобус, подумала о том, как было бы здорово попасть к нему под колеса. На тот момент я действительно мечтала об этом, потому что смерть казалась единственно возможным вариантом избавления от острых душевных мук.
Не знаю, что в конечном итоге помешало мне залезть в петлю — банальная трусость или все же жалость к Олегу, который тоже только что потерял ребенка, — но на отчаянный шаг я так и не решилась. Хотя и раздумывала о нем на полном серьезе.
С тех пор я прошла все стадии принятия неотвратимого.
Отрицание длилось недолго, но я прочувствовала его в полной мере. Я ощущала отсутствие моего Максимки руками, на которых я привыкла его качать. Организм продолжал вырабатывать молоко, не понимая, что мне больше некого им кормить. А взгляд то и дело дергался к тому месту, на котором раньше стояла кроватка сына.
Затем наступила фаза злости, и в ней я прожила гораздо дольше. Меня бесили счастливые мамы с колясками, я не могла смотреть на играющих в песочнице детей. Крамольная мысль о несправедливости того, что они радуются жизни, а мой Максимка лежит в сырой земле, не давала мне покоя.
