Это для его охранников, слуг и рабов он был хозяином всего этого богатства, в действительности же Шабаб, его старший брат, давал ему с прибыли совсем немного. На эти средства можно было разве что семью прокормить, а вот развернуться самому, открыть пару лавок или выдать дочерей за достойных женихов — это вряд ли.
— Он не выживет, — догнал купца на сером от пыли ишаке старый лекарь. — Я обработал рану, но она слишком запущена, гноится третий или четвертый день.
— А ты постарайся, постарайся…
«Как же хорошо иногда почувствовать себя великодушным и щедрым… щедрым и великодушным», — снова приободрился Азери.
— …Спасешь ему руку — отдам тебе одну из его лошадей.
Лекарь задумался, покосился на обещанную награду.
— Мы можем сделать привал?
Азери нахмурился: останавливаться, пока они не переправились через Аракс, ему не хотелось. Выделенные в сопровождение царем Ишпакаем скифы весь день держались от каравана на значительном удалении. Привал днем мог вызвать ненужные расспросы с их стороны — а что если кочевники узнают о своем соплеменнике, или, хуже того, о лошадях?
— Нет. Зачем тебе это надо?
— Надо хотя бы стрелу вынуть.
— Мы еще до вечера переправимся через реку. На том берегу и сделаем привал.
Так и поступили. Когда караван расположился на ночлег, лекарь взялся за работу. Ему пришлось очистить рану на предплечье, безжалостно срезав Хатрасу мышцы до самой кости, наложить трехслойную повязку, пропитанную мазями, приготовленными на травах, а также дать снадобье, чтобы скиф мог уснуть.
Азери несколько раз навещал их, пока шла операция, с любопытством подсматривая из-за спины за действиями лекаря, и убедившись, что все прошло хорошо, с осознанием честно исполненного долга отправился спать. Впрочем, с этим ему повезло меньше: сначала мешали разлаявшиеся собаки, затем совсем рядом кто-то стал громко ругаться, так что ему самому пришлось вмешаться, прикрикнуть, чтобы успокоились, и, наконец, что было хуже всего — ему стали досаждать назойливые мысли о будущей прибыли. Теперь, когда появилась надежда, что скиф выздоровеет, в голове Азери созрел замечательный план, как можно разбогатеть. Он отдаст этого раба в питомник брата.
«Он сможет, у него получится. Кто-кто, а я умею разбираться в людях, — размышлял торговец, — в нем есть эта необузданная дикая сила, что так пугает обычных людей в скифах. Парень он живучий, сильный, широкая кость…»
О питомнике его брата ползла дурная слава. Рабы туда попадали за немалую плату, которую Шабаб брал с их хозяев. Через год, если раб оставался в живых, они получали назад бешеного пса, способного рвать людей зубами на части, который стоил огромных денег, так же как хороший табун лошадей.
Надежды Азери отчасти не оправдались: спустя две недели, к возвращению каравана в Мешту, Хатрас был по-прежнему слаб и едва вставал, хотя его жизни уже ничего не угрожало. Но хуже всего было то, что правая рука до сих пор висела как плеть.
Шабаб — высокий, крепкий, но немного сутулый моложавый пятидесятилетний мужчина с колючим взглядом — принялся придирчиво осматривать предлагаемый товар, заставил скифа оскалиться. Крепкие ровные зубы ему понравились, но в остальном состояние раба вызвало у него насмешку.
— И ты действительно рассчитываешь, что он окупится? Этот калека не продержится и трех дней.
— Его хранят сами боги, — упрямился младший брат.
— Как знаешь, как знаешь, — пожал плечами Шабаб. — Пять лошадей? Что ж, по рукам… Ну, а если уцелеет, вся прибыль твоя. По-родственному…
Дом Шабаба располагался на окраине города, среди убогих лачуг. Преимущество этого положения состояло в том, что он был первым на мощеной дороге, ведущей на вершину холма, где стояла цитадель наместника Мешты. Помимо жилых помещений, принадлежавших хозяину, за высоким забором прятались конюшни, кузня, несколько складов с товарами и бараки для рабов.
Ах, как же любил Шабаб, выйдя на верхнюю террасу дома, подолгу осматривать свои владения! Он был доволен плодами собственного труда и неимоверно горд собой; но иногда, спрашивая себя, чего ему удалось добиться в жизни, этот умный, честолюбивый, жестокий и страшный человек вдруг понимал, что достиг всего, чего хотел, и это пугало его. Он копил золото и серебро, очень скоро превзойдя в богатстве самого наместника, искал утешения в женской любви, пополняя свой гарем все более молодыми женами и наложницами, а однажды даже попробовал подобраться к трону. Тут он, впрочем, обжегся и едва не лишился головы, когда поддержал своим серебром одного из претендентов на царский престол, — как оказалось, не того, — и с тех пор стал сторониться борьбы за власть, в первую очередь руководствуясь чувством самосохранения. И было это почти десять лет назад. С трудом откупившись от врагов, жаждавших его крови, Шабаб внезапно для себя открыл новое увлечение. Он стал выращивать людей-убийц, так же, как растят крыс-убийц. С тех пор это дело занимало все его свободное время.
