— Больше, чем остальные пятеро, он любил землю, любил, как ты, только ты не хотел этого видеть, — почти зло отрезает она.
Когда он решил отдать Ивана в духовную семинарию, она была на его стороне и еще долго потом — тоже. Кто из матерей-крестьянок не желает, чтобы ее сын служил обедню? Сколько пришлось ей всего вынести, чтобы осознала она свою ошибку. Иван не годился для семинарии, он был крестьянином и душой, и телом. А отец не понял своей ошибки или не хотел понять, даже сейчас не хочет. Для него главным было хозяйство, не дети. Тинче останется дома, Тоне уйдет в дом жены, к Ковачевым. Иван поступит в семинарию, Резика — в монастырь, Ленка выйдет замуж за городского, поэтому он и отдал ее в коммерческое училище, вот только с Пепче он, похоже, не знал, что делать, но что-нибудь бы выдумал и для него, что-нибудь такое, чтобы не делить землю и не нанести большой урон хозяйству. О боже!
— Ты говоришь, он любил землю, а сам бросил ее, отшвырнул, как старую тряпку, — возражает он ей.
— Он не мог иначе, — отвечает она его же словами и вздыхает.
— Не мог… Я же сказал, не Кнезов он. Я бы никогда не бросил землю, даже если бы пришлось грызть камни. И Тинче тоже.
Да, он бы не бросил, она это хорошо знает. А как поступил бы Тинче, останься он жив, если бы дело зашло так далеко, как у Ивана, когда он стал хозяином? Кто бы мог на это ответить, скорей всего, и сам Тинче не смог бы.
Господи, совсем недавно им было так хорошо, а теперь хозяйство снова встало между ними. И если бы Мартин был жив, если бы не погубила его эта проклятая Плешивца, все пошло бы по-старому. Земля! У них бы не было времени думать ни о себе, ни друг о друге, его скрутило бы еще больше, чем тогда из-за Плешивцы. А из-за него — и ее тоже. Из-за других, из-за тех, кто умер, и из-за тех, кто еще жив. Крестьянской матери такое суждено до самой смерти.
Зажмуривается. Ей хочется заснуть, поспать хотя бы немножко, чтобы отдохнуть, набраться сил. Она так устала, больше, чем если бы весь день работала в поле. Спать, спать, спать… Но, едва задремав, видит сон.
— Мама!
Тело ее вздрогнуло, стул под ней заскрипел. В первый момент ей кажется, что она находится где-то в чужом месте, в приемной у врача. Нет, я уже дома, оглядевшись, уверяет она себя. На столике возле постели Тинче тускло светит ночник. Неужели я и впрямь заснула? — испуганно спрашивает она себя.
— Мама!
— Что тебе, Тинче?
— Пить, я так хочу пить.
— Сейчас погрею молока.
— Нет, не надо молока, им не напьешься… Дайте мне воды… или вина.
Воды или вина, что лучше? — размышляет она. Вино придало бы ему сил, если бы после этого его не слабило, как в прошлый раз. Она идет в кухню за свежей водой, добавляет в стакан красного вина, это утолит жажду, а слабить его от этой капли не может.
Тинче пьет медленно, глоток за глотком. С трудом, совсем как при ангине. Она могла бы ему помочь, левой рукой обняв его похудевшее тело, приподняла бы его, а правой держала бы стакан. Но он этого не любит.
— Оставьте, я сам, — огрызнулся он в прошлый раз.
— Больше не хочешь? — спрашивает она, когда он вернул ей недопитый стакан. Тинче не отвечает. Голова его снова падает на подушку, он пристально смотрит в потолок, и глаза у него словно неживые, без всякого блеска.
Она готова заплакать, когда видит его таким обессиленным, истощенным. Она не знает, что ей делать. Хочется ему помочь, она должна ему помочь, но как?
— Я согрею тебе молока или сварю яйцо всмятку, — говорит она тихо и почти умоляюще.
Тинче молчит, будто и не слышит ее. Бог весть, сознает ли он, что она рядом с ним? Как странно смотрит он в потолок.
— Тебе надо поесть, вечером ты почти не ужинал, — продолжает она, не получив от него ответа.
— Есть не хочу, только пить, — недовольно возражает он.
— Нужно что-нибудь поесть, даже если не хочешь. — Кажется, это говорит кто-то другой, не она. — Ты бы гораздо быстрее поправился, если бы ел.
— Мама, я уже никогда больше не поправлюсь.
— Господи, слышал бы это Мартин!
