Как будто ножом пронзил он ей сердце, так остро резанули ее эти слова. Тройная боль обрушилась на нее. Прежде всего ее собственная, материнская, своей жизнью пожертвовала бы, если бы можно было сохранить его жизнь, ей легче было бы чувствовать собственное умирание, чем смотреть, как умирает сын. Каждый день ее сердце разрывалось на части. Боже мой, ведь я этого не вынесу, не вынесу, повторяла она. Двух сыновей я уже потеряла, сохрани мне хотя бы этого, боже… А к этой боли прибавлялась еще и боль Тинче. Она догадывалась, что его слова идут от скорби и отчаяния. Как горько они прозвучали! Ему хочется жить, он еще так молод, едва перевалило за тридцать, он так мало взял от жизни и уже прощается с нею. А другие живут, наслаждаются радостями этого мира… И к тому же боль Мартина. Как тягостно ей было день за днем наблюдать его отчаяние. Он был такой, как будто у него продают землю, как будто его осудили на смерть. Земля без хозяина, — для него это было страшнее, чем если бы его вели на виселицу. Чем хуже чувствовал себя Тинче, тем реже отец заходил в его комнату. Он даже у нее — когда они были вместе — не спрашивал, как здоровье сына, лишь впивался в нее взглядом, словно готов был высосать из нее душу. А когда приходил врач, он старался куда-нибудь спрятаться, только вечером спрашивал как бы невзначай: «Что сказал врач?» А вначале говорил: «Я отдам половину земли, только вылечите мне его». О боже, как его скрутило. Если бы он услышал эти вырвавшиеся у Тинче слова, его бы хватил удар.
Не слышал, с облегченьем вздохнула она. Спит. Или просто лежит и пристально смотрит в потолок. Мучается неотвязной, грызущей мыслью: кому останется земля, когда меня не будет.
