По сути дела, Иван был похож на Мартина, похож больше, чем все остальные их дети, только Мартин не хотел этого признать. Неужели он и впрямь не заметил сыновней склонности? Мартин видел только то, что хотел видеть, что сам задумал. А раз Иван не мог жить так, как это представлял себе Мартин, он больше не признавал его за своего — за сына еще куда ни шло, но уж никак не за Кнезова. Когда после смерти Тинче он раздумывал, где найти хозяйству наследника, Иван в его мыслях занимал столько же места, сколько прошлогодний снег, — не годится, мол, он для Кнезова, и точка. А ведь тогда парню хотелось остаться дома больше, чем потом, после смерти Мартина, об этом он ей сам сказал.
Бедный парень! Она и сейчас видит, каким чужим он чувствовал себя на поминках. Как будто он не среди своих, не в родном доме и как будто боится — вот-вот кто-то подойдет к нему и спросит: а что ты здесь делаешь? Да, Мартин и правда спросил его, не совсем так, однако прозвучало это ничуть не лучше, и оттого, может быть, еще больше обидело Ивана.
— Когда ты собираешься обратно, в свою Любляну? — Будто гонит его из дому, хотя Мартин, скорей всего, так и не думал.
— Сегодня не могу, поезда не будет, значит, завтра утром, наверно, в доме найдется для меня угол, чтобы переночевать, или нет? — ответил Иван, не столько с издевкой, сколько с горечью.
По лицу Мартина было заметно, что он смутился, хотя только после ответа Ивана понял, каким неприятным был его вопрос. Но исправлять положение он не хотел и потому умолк. А Иван продолжал, повернувшись к матери, как будто рассказывал только для нее:
— Когда я шел с поезда, догнал Понделакова. Он мне сказал, что завтра поедет в Костаневицу. И я с ним. А в Костаневице сяду на какой-нибудь автобус.
Мартин мог бы легко загладить свою неловкость, стоило ему сказать: «Что это тебе ехать с Понделаковым, когда наши кони застоялись в хлеву. Сам я тебя отвезти не могу, но попрошу Ареншекова Тинче, чтобы отвез тебя в Костаневицу, а еще лучше на железнодорожную станцию в Бланцу. Я прямо сейчас ему скажу: «Тинче, ты ведь отвезешь его, не так ли?»
Но Мартин ничего не хотел исправлять. Он заговорил с другими. Ох, как она была сердита на него за то, что он так отнесся к Ивану! Но в присутствии людей она ничего не могла ему сказать — поминки не место для ссор. Она с большим трудом удерживала слезы и смиряла боль, которая копилась в ней.
На следующее утро Иван действительно ушел из дому ни свет ни заря. Только она и услышала, как он встал, как заскрипела дверь в его комнате; Ленка и Мирко еще спали, Мартин тоже, хотя он и привык вставать очень рано, чтобы еще до завтрака убрать в хлеву и подготовить все необходимое для работы на целый день. Она сразу встала, как только услышала, что Иван проснулся. Мой бог, не могла же она допустить, чтобы он ушел из дому голодным. Она хотела и Мартина разбудить, чтобы он попрощался с сыном. Но внезапно в ней проснулось упрямство; вчерашняя злость из-за того, что Мартин так вел себя по отношению к Ивану, еще не прошла. Нет, не стану я будить его, он не заслуживает того, чтобы они пожали друг другу руки; кони застоялись до того, что это им во вред, а парню придется проситься сесть в чужую телегу, сказала она себе. В этот момент у нее мелькнула мысль, причинившая ей еще более жгучую боль: может, это он притворяется, что спит, чтобы не вставать. Не хочет прощаться с сыном.
Иван уже совсем собрался уходить, когда она спустилась вниз.
— Мой бог, не думал же ты уйти так, без завтрака, — упрекнула его она, но мягко и с болью. Он ответил, что не голоден, так рано он никогда не ест. Потом все-таки пошел с ней в кухню, там она поджарила ему пару яиц и заварила большую чашку чая. О чем они говорили, пока она готовила завтрак и Иван ел, она не помнит, помнит только, что припала головой к его плечу, когда они протянули друг другу руки; раньше такого никогда не случалось, ни при прощании с Иваном, ни при расставании с другими детьми, даже с Резикой, когда та уходила в монастырь. Помнит она и то, что хотела проводить его, пройти вместе хотя бы часть пути, она бы и до Любляны пошла с ним, пусть и пешком, но он ей не разрешил. Они попрощались возле порога, и она еще долго-долго смотрела ему вслед.
Когда она вернулась в кухню, туда вскоре пришел Мартин: как будто и вправду ждал, пока Иван уйдет. На столе стояли тарелка и чашка, которые она подала Ивану, лежала начатая буханка хлеба и нож. Мартин все это видел, должен был понять, что Иван ушел, но ему даже не пришло в голову сказать что-нибудь или о чем-нибудь спросить, ни по-хорошему, ни по-плохому. Это вызвало в ней новый приступ злости на него. Теперь они были одни, и она могла бы высказать то, что ему причиталось, но ей казалось, он не заслуживает того, чтобы с ним разговаривать. И она только громче хлопала дверью, а движения ее стали более резкими. Уже давно она так не обижалась на Мартина, как в тот раз, когда он так скверно обошелся с Иваном.
