— Сейчас, навсегда, я же сказал. — Мартин был неумолим.
Ленка и Мирко переглянулись. Ленка то краснела, то бледнела в явной растерянности.
— Нет, этого мы не можем, — через некоторое время сказала она тихо.
— Не можете? — протянул Мартин и подвинулся на стуле, как будто хотел встать. Она побоялась, не кинулся бы он к Ленке, не ударил бы ее.
— Ребенок — это не телок, которого можно отдать из хлева, как только он перестанет сосать, — заговорил Мирко. — Ребенок — это… так сказать, твоя кровь, Ленку это бы убило, если бы он перестал держаться за ее юбку, ну… Вы сами понимаете… С другой стороны, мы же не знаем, какие склонности у них будут, когда мальчишки вырастут. Как бы неладно не получилось — мы исполним ваше желание, а потом всю жизнь будем себя упрекать. Нет, этого мы действительно не можем.
— Не можете, — со вздохом повторил Мартин; не так, как раньше, когда приподнялся со стула и ей показалось, что он поднимет руку на Ленку, сейчас он как-то странно сгорбился, словно его плечи придавили чем-то тяжелым. Он взялся за бутылку, налил только себе, поднес стакан ко рту. Выпил, но не залпом, а медленно, не торопясь; он казался ей совершенно потерянным.
Наверно, и Ленка пожалела его, увидев таким. Мягко, почти сочувствующе она сказала:
— Что вы так беспокоитесь об этом Кнезове, отец? Как-нибудь обойдется.
Если бы она раньше сказала ему это, он был так взорвался, что комната затряслась. Сейчас он только посмотрел на нее, посмотрел печально, с болью, с упреком.
— Чего беспокоюсь? Кому-то надо беспокоиться или нет? — спросил он. — Или бросить хозяйство под ноги первому попавшемуся нищему?
Он молчал, словно выжидал, кто что скажет. Но они молчали, поэтому он сам продолжал:
— Земля должна быть обработана, меня бы хватил удар, если бы наши нивы зарастали мхом, а лоза на Плешивце умирала. Мы остались с Аницей одни. Стареем. Сколько времени мы еще потянем лямку? Пять, десять лет? А потом?
Он уже давно не называл ее Аницей. Так он говорил ей только в первые годы их супружества, а потом — Анна, Анчка, а чаще всего просто «ты», а при других — «она». У нее сжалось горло.
Мирко и Ленка снова переглянулись. Ей показалось, Мирко взглядом пытается подтолкнуть Ленку на какой-то шаг. На Ленкино лицо упала тень, черты заострились, как будто ее что-то внезапно встревожило. Скорее всего, она боялась высказать то, что думала. Сама она никогда бы не решилась заявить Мартину что-нибудь подобное.
— Это ведь правда, что вы стареете, поэтому я и сказала, что зря вы беспокоитесь, — медленно начала она. — Об этом мы уже говорили с Мирко раньше, когда Тинче был жив. Плохо будет старикам, если Тинче умрет, сказал Мирко. А когда узнали, что он и в самом деле умер, повторил: теперь и впрямь будет плохо. Кто станет работать? Отец и мать стареют, что будет, если кто из них заболеет? А если заболеют оба? Кто станет за ними ухаживать? Вот нам и пришло в голову: было бы лучше, если бы вы переселились к нам. Землю продайте или отдайте ее внаем, а сами переселяйтесь к нам. Хоть на старости лет вам будет хорошо…
Мартин широко открытыми глазами, не отрываясь смотрел на Ленку. Потом его словно подкинуло.
— Продать хозяйство, а самому на старости лет скитаться по чужим углам? — вырвалось у него.
— Если бы вы жили у нас, это был бы не чужой угол, — возразила Ленка.
— Чужой, — Мартин почти кричал.
— Тогда постройте себе дом в городе, — вмешался Мирко. — Там, где мы построились, еще продается несколько участков. Вы бы жили рядом с нами; мы бы могли за вами ухаживать в случае надобности, и вы были бы в своем доме, если уж так боитесь чужих углов.
— И этот был бы чужой, — сказал Мартин. — Только эти, только наши двери будут захлопываться за мной. — Он ронял слова медленно и тяжело, как будто бил по наковальне. — Из этого дома, парень, меня только вынесут, сам я отсюда никуда не уйду, — заявил он.
Лицо у него потемнело, он весь горел. Глаза сердито блестели, брови ощетинились. Когда он снова взялся за стакан, она увидела, что рука у него дрожит еще сильнее, чем раньше. Она испугалась, как бы ему не стало плохо от такого волнения. И еще она боялась, не кинулся бы он на Мирко и Ленку с кулаками или со злости не указал им на дверь. «Вон из моего дома и никогда больше не появляйтесь». До той минуты она слушала их разговор не слишком внимательно, с какой-то горькой растерянностью, мысленно оставаясь с Иваном. Вот как он навязывает землю, а про Ивана, единственного, кто после смерти Тинче имеет на нее право, даже не вспомнит; скорее запишет на чужого человека, чем на Ивана, укололо ее. Но сказать она за все это время ничего не сказала, не могла. И потом она тоже ничего не сказала, хотя внутри у нее все дрожало не меньше, чем у Мартина. И как они решились сказать ему такое, как решились предложить, бог мой, да ведь его хватит удар, билась в ней тревожная мысль.
Мартин пытался взять себя в руки. Отставив в сторону пустой стакан, некоторое время пристально смотрел перед собой, потом поднял голову.
