— Внешне Иван был такой, каким в первые дни после разрыва с Милкой, — та же тень на лице, может быть, та же боль в сердце, но лицо-то я видела, а в сердце к нему заглянуть не могла. Я все утешала себя: переболеет он этим и снова будет прежним. Ты ведь помнишь его во время каникул, когда отец заставлял работать до кровавых мозолей. А ему и горя мало. Наравне с другими вставал, наравне с другими ложился. А каким веселым был, ведь правда? Редко когда можно было увидеть его задумчивым, но никогда — замкнутым, тем более сломленным усталостью, хотя он был не так привычен к работе, как мы. Болтливым он, правда, не был, однако и молчуном тоже, наоборот, любил отмочить шутку. А после ссоры с Милкой будто вовсе не знал веселых слов. Даже опрокидывал лишний стаканчик, все равно не оживлялся, а еще больше прятался в свою скорлупу.
Она умолкает. Перед ней возникает лицо Ивана, такое, каким она изо дня в день видела его. Ее охватывают те же чувства, что и тогда. Про Ленку она забывает. Видит Ивана, слышит его тяжелые шаги, о боже, раньше он не ходил так тяжело. Они ударяют ее прямо по голове. Сейчас будем ужинать, сейчас, хочет сказать она, как говорила много раз, когда он приходил с поля или с Веселой горы. Тут она вспоминает про Ленку, ведь она с ней говорит, не с Иваном.
— Я не могла видеть его таким, — снова повторяет она. — Один раз я сказала ему: «Бросал бы ты, Иван, коли не можешь». Он растерянно посмотрел на меня. «Что не могу?» — недовольно, почти враждебно спросил он, как будто хотел сказать: «Что вы лезете ко мне в душу, оставьте меня в покое». Я смутилась. «Ну, работать на земле, — сказала я и сразу поправилась: — Нет, я не о работе говорю, я хотела сказать, если ты не можешь так жить… Я вижу, нет тебе счастья и не будет, если останешься в Кнезове, — сказала я. — А я не могу видеть тебя таким». Я не боялась Ивана, как боялась Мартина, вернее, не боялась сказать ему такое, что ему не понравится. А в тот раз я Ивана испугалась: не поймет он меня, зарычит, как рычал Мартин. Но он не зарычал. Долго вообще ничего не отвечал. Потом поглядел на меня — такого взгляда я у него никогда не видела. «Не будет мне счастья, если останусь в Кнезове? — повторил он мои слова. — Скажите, а вы были счастливы? — спросил. — В Кнезове. — И уточнил: — С отцом». Я знала, что́ он хотел сказать. Отец приехал к нам, под Горьянцы, не за женою, он приехал за хозяйкой, за работницей. Будто в этом такая разница? В деревне так ведется: женщина больше нужна своему мужу как хозяйка и работница, чем как жена. Но когда я стала хозяйкой на Кнезове, я была и женой Мартина. Я родила восьмерых детей, мне ли не быть счастливой!
— А что вы ответили Ивану? — спрашивает Ленка. Неподвижная фигура внезапно ожила. Выходит, последние слова заинтересовали дочь сильнее, чем все сказанное раньше. Дети всегда приглядывались к тому, какие отношения были между ней и Мартином, между матерью и отцом, особенно Ленка.
— Что другого я могла ему ответить, кроме того, что сказала тебе, — говорит она. — С вами я была счастлива, каждая мать счастлива со своими детьми.
— А с отцом?
— Ведь без него и вас не было бы, — усмехается она.
— Выходит, вы и отца любили из-за нас? — продолжает допрашивать Ленка.
Она в замешательстве. Она никогда не размышляла над тем, почему она любила Мартина. И любила ли она его? Конечно, любила, ведь иначе и быть не могло. Только Мартина и любила. Ее любовь к Ханзе разлетелась, как солома на ветру. Не была настоящей. Она бы не могла любить Ханзу всю жизнь, так ей кажется. А Мартина она любила всю жизнь.
— Не знаю, может быть, я любила его и ради него самого, — говорит она после короткой паузы. — Твой отец был… не знаю, как бы это сказать… к нему нельзя было быть равнодушным, не чувствовать того, что и он. Мне кажется, его можно было только ненавидеть или любить. Если хорошенько подумать, временами я его ненавидела, когда он был слишком уж бесчувственным к вам, когда упрекал Ивана, что тот бросил землю. Но ненависть ли это? Нет, это не настоящая ненависть, это, скорее, злость, ведь нельзя ненавидеть человека, если любишь его.
Она умолкает. Зачем она говорит такое? Она не должна рассказывать такое Ленке, ведь это ее дочь, ее ребенок. Она всегда стыдилась перед своими детьми. В их присутствии могла поссориться с Мартином, но быть нежной с ним не могла. Она бы от стыда сгорела, если бы он поцеловал ее при детях. Слава богу, у него такого и в мыслях не было. А вообще, целовал ли он ее?
