— Сама понимаешь, жизнь так связала, так сплавила нас, что мы не могли жить друг без друга, — начинает он разбираться в своих мыслях. — А ведь до свадьбы я совсем мало знал тебя, а перед сватовством и вовсе не знал. Я никогда не приходил к тебе на свидания, никогда не болтал красивых слов, которые мы знаем из книг, и все-таки мы срослись с тобою, и ты бы не ушла от меня, даже если бы я каждый день запирал двери дома или бил тебя, как это делают некоторые. И я не мог себе представить жизни с кем-то другим. И у Ивана получилось бы так же, найди он себе настоящую. А Милка, скорее всего, не была той, настоящей, даже если бы он женился на ней; иначе бы она его не бросила.
— Настоящей? — задумчиво повторяет за ним она. — А как ему было ее найти? Иван не мог поступить так, как ты: приехал сватать, хотя и не знал меня. Может, и ты бы не смог, если бы раньше приглядел себе другую.
— И у меня тоже так было. Но та была не настоящая. Настоящая была ты.
— Нет, Иван так не мог, — опять повторяет она, все еще задумчиво. Ее мысли заняты прежним разговором.
— Не хотел, — сдерживая гнев, отвечает Мартин. — Не хотел, потому как ему и дела не было, что станет с Кнезовом.
Он меняется. Опять это прежний Кнез, который беспокоился только о земле. И она отбрасывает воспоминания, забывая про нежность, которую он пробудил в ней словами.
— Почему ты придираешься к парню? — вслух произносит она то, что часто мелькало у нее в мыслях.
— Придираюсь? — повторяет он ее упрек. — Придираться можно к тому, кого не любишь. Ты и раньше упрекала меня, что я не интересовался детьми, не любил их. Я любил их всех, и Ивана не меньше других. А как, по-твоему, я должен был проявлять свою любовь? Гладить их по головке, сажать на колени? Какими бы они стали? Как те котята, которых ребятишки беспрестанно таскают на руках. Ты что думаешь, любовь только в оглаживании да ласках? В заботах о детях ее гораздо больше и в том, что ты боишься за них. Как я волновался, если кто из них сильно болел. Умирал Тинче, а мне было так, будто смерть грозит мне самому. Нет, мне было еще хуже. Если бы это было в моих силах, я бы отдал за него свою жизнь. Пусть бы я умер, а Тинче остался жить. И не только из-за земли, мол, Кнезово останется без хозяина, я и без этого отдал бы за него свою жизнь. Мне было так жалко парня, ведь он уходил из жизни совсем молодым. И умирал бы Иван, мне было бы точно так же плохо. А ты: почему ты придираешься к парню? Я не придираюсь, просто мне больно, что все у нас так пошло: нет никого, кто взял бы Кнезово.
Молчит, словно онемел от боли. Потом продолжает:
— Столько пота я пролил, столько труда вложил, столько надрывался, чтобы хозяйство цвело, разрасталось. Сама знаешь, сколько я и прикупил, и переделал, и улучшил, рассказывал же тебе, как было после смерти отца, а что делал я, ты сама видела, сама мне помогала. Я бы собственною кровью удобрял, если бы земля от этого лучше рожала, сцепился бы с любым, кто унес с моего поля хоть горсть земли. И все это для того, чтобы моим наследникам легче работалось, чтобы под их руками земля расцвела еще пышнее. А сейчас нет никого, кто бы эту землю пахал, удобрял, заботился о ней. Бог мой, ведь земля дает людям хлеб. Раньше мы целовали крошку хлеба, если она падала на пол, потому как знали, что такое хлеб, как трудно его получить, а сейчас отбрасываем землю, которая нас кормит. Или мы объелись хлебом? Я отдал жизнь за Плешивцу, потому что думал, без Плешивцы Кнезово не будет Кнезовом. А разве сейчас что-нибудь изменилось бы, останься у нас Плешивца? Все было бы так же. Если бы смерть застала меня в кровати, не нашлось бы никого, кто бы захотел обрабатывать нашу землю. Теперь на Плешивце буйно растут сорняки, а саженцы сохнут. Но было бы не лучше, будь Плешивца наша. Сорняки, сухая лоза. Только мне было бы больнее, ведь ты знаешь, чем была для меня Плешивца.
Он умолкает. Лицо его кривит боль. У нее рождается страшная мысль: у него опять будет удар. Страх охватывает ее. Разве такое может повториться? — спрашивает она себя. Зачем она своими расколотыми мыслями беспрестанно возвращает его в прошлое, почему не дает ему мирно спать в гробу?
Снова раздается его глухой голос:
— Я думал: надо так укрепить хозяйство, наше Кнезово, чтобы ему ни один черт страшен не был. За свою жизнь я нагляделся на то, как земля уходила у хозяев промеж пальцев, как все пускали с молотка. Поэтому я и был таким, что ты меня попрекала: ты живешь только землей. Нужно сделать еще и то, и то, и то, чтобы спокойно спать, когда меня отнесут к последнему пристанищу, прикидывал я. А могу ли я спать спокойно, если с Кнезовом случились дела похуже тех, что я когда-то боялся? Будешь ты спать спокойно, если завтра тебя унесут отсюда? Сможешь? Ведь ты тоже Кнезова. Наша. Как только ты переступила этот порог, стала нашей и будешь нашей даже после смерти.
